— Да так, кутерьма. До утра давай. Спать ложись, а я покараулю.
— Спасибо, хозяин. А то я уже и так, с трудом. Со страху.
Он отстранился от двери, вернул нож, которым вооружился, в наши вещи и завалился спать. Почти сразу захрапел. Чудно. Испуганный, а вырубился мгновенно. Усталость взяла верх.
Я подкинул в печку пару дровишек. Поворошил аккуратно палкой, сбил покрасневший на ней уголек. Дымило сильно. Топилась избушка по черному. Печей белокаменных здесь не было. Да, изобрели их уже, да применяли. Но далеко не все. В селах к этому более или менее везде, только к эпохе Петра придут. А пока — вот так.
Тянуло хорошо, оконца были высоко, под самым потолком. Дым туда уходил.
Я привалился к стене, расслабился. Прислушался к телу своему. Спина слегка саднила, щека гудела. Удар казацкого кулака уже и забылся, но все же последствия оставил — прпришелся хорошо, но молодость все покроет. Через три дня забуду уже. Ноги побаливали, в бедрах. Не привык паренек, тело которого я занял к долгим верховым путешествиям, а еще на пользу не пошла беготня вниз к реке и обратно в гору.
Впереди половина ночи. Ванька спит, сопит без задних ног. Похрапывает. А я, человек привычный, в полудреме посидеть. На улице было тихо. Где-то в углу стрекотал сверчок.
Время шло. Мысли текли медленно. О старом доме. О старой — прошлой жизни. Как там правнук мой, тезка, Игорюшка? Как внуки? Друзья ушли раньше меня, кроме родни никого же там и не осталось. Держался за жизнь, за них, помогал чем мог. Учил, воспитывал. Благо — за плечами опыт приличный.
Наконец, выработанный годами инстинкт подсказал мне, что половина ночи позади. Пора караул сменять.
Потолкал слугу, он проснулся, потянулся, сел, а я завалился на лавку и уснул.
Отрубился, казалось, но нет.
Мое новое тело решило делиться эмоциями и памятью. Не моими, не старыми и привычными, новыми и по ним я все больше понимал, что парень был слабым, трусливым и прожигающим жизнь зазря.
Ничего, теперь я здесь хозяйничаю и все, что умел сам и что знало это тело и во что могло вырасти пойдет на лад. На пользу служения отечеству.
Сквозь сон являлись тягучие образы.
Вначале появилось лицо сурового, крепкого, седовласого мужчины, одетого в кольчужный доспех с пластинами поверх плотного кафтана. Бахтерец — всплыло в голове название защитного снаряжения. Сидел этот воин верхом на гнедом могучем скакуне, руководил отрядом, смотрел, как… Кхм. Сложные у сына и отца были взаимоотношения. Чувствовал я во взгляде презрение, разочарование, боль. Видимо, заслужил.
Василий Данилов погиб. Я понял это по обрывкам памяти, и весть эта кардинально изменила жизнь молодого человека, тело которого теперь мое. Рассыпался беззаботный и бестолковый мир иллюзий и фантазий. Пузырь лопнул, и в него вошла вполне реальная жизнь с ее перипетиями и ужасами смуты — гражданской войны всех против всех. Чудно, что даже в такие времена рождались и жили такие наивные и не приспособленные ни к чему люди.
Следом всплыло родовое имя — Мстиславские. Ооо…
За именем шла целая буря эмоций. Тот, чье место я занял в этом теле, боялся их до дрожи в коленях, до спазмов в животе, до трясучки в руках, до жути. Тьфу, мерзость какая, словно в чан с помоями влез.
Копаясь в мареве воспоминаний, найти причины, порождающие этот страх, мне не нашлось. Представителем рода и самым пугающим человеком был крупный кряжистый боярин с массивной окладистой бородой. Сидел он, развалившись в кресле. Дорогие одежды, высокая меховая шапка, суровый взгляд, от которого нигде не укрыться. Смотрел надменно, но говорил спокойно. Задачу выдавал, пояснял. Письма! Важные бумаги.
Ага, вот оно. Этот господин послал меня сюда с письмами. Знал ли он, что они поддельные? Уверен, что да. Хотел ли он моей смерти? Думаю, ему было плевать. Одной пешкой меньше, одной больше — если выполнит свою задачу, хорошо.
Надо запомнить его. Должок верну, напомню о себе. Узнает этот боярин, что пешка порой в ферзя превращается.
Декорации сменились. Далее было еще интереснее.
Трактир в Москве — это я знал точно. Злачное заведение, что пахнет брагой, потными телами, нечистотами, и отсутствием хоть каких-то перспектив у местных выпивох. Грязный стол в углу заведения. Там, где потемнее, подальше от глаз и ушей. Напротив, в полумраке сидел чубастый казак, лицо рябое, тело сухое, пропитое, болезненное. Сам тощий, изможденный, поиздержавшийся до крайности. Глаза пустые, пьяные, но взгляд у него — это взор настоящего убийцы, опасного воина, прошедшего через все и разочаровавшегося в жизни. Всплывает имя, скорее кличка — Корела. Он говорил что-то про Дон, описывал людей, рассказывал, как и куда лучше добраться.
Черт. Вспоминай! Это же самое важное! Покажи мне.
Беда в том, что тот прошлый я до ужаса боялся этого человека. Слушал абы как, потому что ему отвратительно было находиться рядом, вообще присутствовать в таком месте. Столь полезное воспоминание, но обрывочное, неполное.
