— Так. — Он провел рукой по лицу, погладил бороду. — Так.
— Еще раз повторяю, Фрол Семенович. — Я криво улыбнулся. — Войска татарские скоро туту будут.
— Что ты такое говоришь. Татары. Откуда? Они здесь через Поле не ходят.
Голос его был трясущимся. Человеку было невероятно страшно. Что за правитель такой? Кто тебя сюда посадил-то?
— Тот, кто за Маришкой стоит, хочет вас всех огню и мечу татарскому предать. Мы пленных допросили. Тебя, воевода, подставить хотели и из города гнать. А потом город крымчакам сдать.
— Да кто ты такой, что ты такое говоришь. — Голос его сбился, рука вновь шарахнула об стол.
— Я, тот, кого, как и тебя, эти люди убить хотели. У нас с тобой, Фрол Семенович, одна цель. Либо ты мне помогаешь решить эту беду. Либо татары никого не пощадят. А может, еще раньше их, разбойники бунт поднимут. Крымчаков ждать не будут.
Голос мой был полон решительности, я буравил воеводу взглядом. Помолчал, смотря, как воеводу трясет, добавил резко, зло.
— Ну!
Воевода, на которого я смотрел, сморщился. Казалось, он пытается скрыться в тенях, спрятаться, исчезнуть. Постарел разом где-то лет на пять, ссутулился.
Из уст его раздался тяжелый вздох, больше напоминающий стон.
Он повернулся к сухонькому писарю, упершемуся в кафедру, проговорил дрожащим голосом.
— Что скажешь, Савелий. Что делать?
— А что, ваша милость. Если подумать. Московит толково все говорит. Раз он из Москвы, а письмо писано Димитрием царем, не сходится же оно одно с другим. — Голос его мне не нравился, дребезжал. Человек тоже боялся, волновался, но говорил вроде бы дельные вещи. — Мыслю я. Если письмо такое людям, которые против тебя, ваша милость, сговариваются, попало бы… Беда. Они бы его на свет вынесли. И, нелегко бы было. Ох, нелегко.
— Савелий. А что делать то, Савелий.
Я что-то не понял, воевода, а кто тут у вас главный то? Ты, человек служилый, саблей опоясанный или вот он, слуга его и писарь? Как так вышло, что такого нерешительного человека наверх вынесло?
Руки мои сжались в кулаки. Что тут творится то?
— Мыслю я, ваша милость, выслушать этих людей надо. До конца. Что предлагают, что хотят, что думают. А утром, решить. Утро, оно, вечера мудренее.
Я приметил, что молодой парень смотрит на меня с интересом. Кто он? Родич какой-то воеводы? Или может подьячий?
— Говорите. — Проговорил Фрол Семенович.
— Значит дело было так.
Следующие минут пятнадцать я, с помощью Григория, описал все то, что произошло с нами в Чертовицком. Про казаков, про татар, про то, что решили с Яковом людей собирать. Историю с разбойниками, Жуком и братом атамана Чершеньского умолчал. Этого воеводе знать не надо. Это наш козырь.
— Татары. — Воевода упер голову в руки, смотрел в стол. Его трясло. — Татары. Как же мы устоим то? А? Войска из Москвы придут? А? Или из Рязани? Мы-то тут как? Царь Дмитрий знать должен.
Он поднял глаза, пустые, стеклянные. Уставился на меня.
— Воевода. Письма писать надо соседям. Гонцов слать, людей собирать. Мало нас, татар много. А пока все это дело не быстрое завертится, порядок навести. Выжечь Маришку и ее банду с лица земли. Тут в городе всех ее людей поймать, допросить и повесить.
— Эко ты быстрый, московит. Письма писать, ведьму убить. Ты знаешь, что у нас тут, как у нас все?
— И как?
Этот нерешительный, испуганный человек начинал меня злить. Из-за таких вот людей на местах и в наше время и здесь не делается ничего. Разбой множится, бесчинства творятся. Попустительство сплошное. Сидит, дрожит, хотя должен закон здесь олицетворять.
— У нас тут ситуация. Московит. — Продолжал воевода. — У нас здесь все не так, как у вас там. Люди не поддержат. Петуха красного пустят нам. Нельзя так, с бухты барахты. Не получится, не осилим.
— Ты Фрол Семенович, головой своей подумай. — Я буравил его злым взглядом. — Мы если не решим тут все. Тебя же первого на воротах повесят. Эти. Кого ты тут каленым железом выжечь не хочешь.
— Тихо! — Голос его осип, сорвался. — Тихо я сказал.
Я скрипнул зубами. Как же можно то сквозь пальцы в такой ситуации смотреть. Трусливая ты рожа. Даже угроза жизни тебя раскачаться не заставляет. С ума ты что ли сошел, или как?
— Дядь Фрол Семенович. Дело он говорит. — Вмешался в разговор молодой парень.
О, хоть у кого-то тут кишка не тонка.
Однако я заметил, что при словах этих писарь дернулся. Тени качнулись.
— Молчи, молчи. Ты не знаешь ничего. — Воевода вскочил, затряс кулаком. — Вы, что удумали. На меня тут людей навести, оговорить.
— Да ты что, воевода! — Я тоже поднялся. — Ты пойми. Если не сделать ничего, тебя же они и порешат первым. И так, запустил здесь все. Развалил. Сам сидишь, боишься всего и вся. Каждого чиха боишься.
Он пал на свое место, уставился на меня.
