— А как не боятся, московит? Третий я за год воевода. Двух со свету сгноили. У стрельцов разброд полный. Казаки, так вообще, сами атамана своего выбрали, сами сговорились, службу положенную не несут. Своими только, самыми близкими мне людьми обхожусь. — Он тяжело задышал, скривился, как будто пробила его какая-то колика. продолжил надрывно. — Запасы зерна сторожим и клети. Как не боятся мне? Коли народ весь против меня поднимется, что делать то?
— А чего ему подняться то. Если ты дело делать будешь? А?
— Так за это и поднимется. Одного схватим, десять поднимется. Одиннадцатый нож в спину воткнет. Ворота выбьют и все, конец нам всем.
Мда, ситуация тут конечно.
— Фрол Семенович, если ничего не сделать. То, что ты говоришь, случится тогда, когда татары под стены подойдут. Убьют вас всех. Бездействием своим, дней десять выиграешь, может двадцать, а потом, что? Все, смерть!
Этот пожилой человек смотрел на меня глазами, совершенно лишенными мыслей. Мои слова шли мимо его ушей. Действовать он не хотел и не мог. Страх лишил его решительности. Придется брать ответственность в свои руки. Собирать людей в обход. Опереться на других людей. Кто-то же здесь руководит городом, контролирует ситуацию. Стрельцы в башнях сидят, сторожат. Значит — город еще не потерян, не сдался, не развалилось здесь какое-то управление. Сам говорит, у казаков атаман есть, у стрельцов, сотник. Вот с ними и надо говорить.
— Устал я, Савелий. — Голос воеводы был тихим, плачущим. — Почевать пойду. Настеньку ко мне пришли, скажи, чтобы вина теплого несла.
Не смотря на нас, он поднялся. Вышел из-за стола. Как будто и не было в этой комнате никого более его и Савелия, побрел к двери. Писарь последовал за господином, тихо семеня.
Пройдя несколько шагов, воевода скривился, взялся за живот.
— Болен я. — Пустыми глазами уставился на нас. — Болен.
С этими словами он прошел мимо, положил руки на печку, вздохнул. Тяжело, надрывно. Лет в десять казалась разница между человеком, встретившим нас на ступенях терема и этим, уходящим спать. Осунулось лицо, сгорбилась спина. Все, что было в нем мужественного, исчезло. Растворилось в миг.
Мы с Григорием недоуменно переглянулись. Нам-то делать что. Утром то понятно, людей собирать. А сейчас, ночью? Если главный уходит, то кто с нами говорить будет, куда нам на постой становиться. Я повернулся к старику, поднялся.
— Пусть идет, московит. — Проговорил тихо его оставшийся в комнате родственник. — Поговорим.
Воевода вышел, писарь за ним по пятам.
— Дядька мой совсем плох. — Парень вздохнул, провел рукой по шевелюре. — Я Ефим, сын брата воеводы. Тоже Войский. Отец пол года как пал, вот я и под руку к Фролу Семеновичу перешел. Он за это время сдал сильно.
Я смотрел на юного служилого человека, изучал. Вроде толковый, но власть в его руках какая? Да никакая. Кто он для местных людей? Просто какой-то родич воеводы. Человек без чина и звания. Но, каждый толковый боец на счету. На вес золота сейчас.
Этот сгодится.
— Мы здесь на ночь останемся. — Я констатировал факт. — Утром тогда решать будем, что да как.
— И то верно, утро вечера мудренее. — Он невесело улыбнулся. — Ситуация у нас тут, плохая…
Следующие минут пятнадцать-двадцать Ефим посвящал нас в особенности местной воронежской политики. Выходило все действительно плохо. Как и говорил воевода, у стрельцов он особым почетом не пользовался. Сотники стрелецкий и затинный дело свое военное знали, но с воеводой советоваться и тем более слушать его перестали. Атаманы казацких сотен тоже дела свои делали, не считаясь с другими. Люди были недовольны властью, а она в лице Фрола Семеновича боялось сделать какие-то конкретные шаги. Затворился воевода в тереме, и ограничивался охраной складских построек.
В них хранился хлеб, военный инвентарь, пороховой припас, свинец. А еще кони были, хоть и не много. Ключи от всех построек были у воеводы. Что там под замком, парень не знал. Было ли что-то или уже растащить все успели — неясно.
Помимо полного разброда сотников в городе зрело недовольство иного рода.
Люди иногда пропадали. Приходили вести о разбойниках. Недели две как стали уже открыто говорить о то, что ведьма Маришка отряды собирает и на дорогах ее власти больше, чем у людей служилых. Те, кто приходил к воеводе с требованием конкретных, суровых мер, гибли. Исчезали. Недавно в канаве у трактира местного, что у северных ворот, для пришлых больше служащего нашли атамана беломестных казаков, упившегося вусмерть. А мужик толковый был. Еще трех стрельцов за последние десять дней, самых деятельных убили тати. В черте города еще кто-то пропал.
Творилось недоброе.
— Ясно. — Подытожил я рассказ парня и добавил. — Скажи мне, Ефим, а кто у вас на дворе песни на иноземном поет?
— А, так это лях. Один. У нас же, как было. Указ пришел от Царя Дмитрия еще прошлому воеводе. В конце зимы. Что всех ляхов хватать и в поруб сажать. А имущество в Калугу слать. Ну и схватили. Этого и еще трех.
— Так он не лях же?
