Мы сели и… Несмеян выложил все, как на духу. Каялся, божился, крестился, иногда падал на колени, пытался целовать руки. Просил защиты, помощи, прощения. Приходилось возвращать его в адекватное положение, задавать вопросы, выводить на диалог по делу, максимально без эмоций.
По его словам выходило, что собирались тут тати и обсуждали нехорошее. Он несколько раз жаловался об этом городским стрельцам, поскольку сам он и сыновья совладать с такой угрозой не мог. Служилые люди отмалчивались, говорили — не лютуют, не режут тебя, и чего мы-то сделаем. По словам кабатчика, слушал он этих лиходеев, когда они думали, что никто и не слушает их. Обсуждали недоброе. Опознать их он мог, но за жизнь и за имущество очень опасался. Словесный портрет совпадал с теми персонажами, которые на меня у стен церкви в кремле напасть решили. Как раз четверо.
Про Маришку не знал ничего для меня нового. Крест на душу клал, говорил, что дел с ней никаких не имеет. Боялся. Слышал, что ведьма она. Что лиходеи ей служат. Но это, считай, весь город и так знает. Слышал, что с татарами она спуталась, и черти ей служат. Брагу она гонит и в городе ее продают из-под полы, через людей воровских. Он-то, человек честный, он по закону все делает.
Здесь у меня сразу возник вопрос про налоговые отчисления.
И… Несмеян расплакался. Царь в Москве и Царь в Тушино, да еще семь всяких царьков, по всей России матушке. Кому платить-то? У него все подотчетно, все подконтрольно. За прошлый год он с воеводой сговорился и ему выплатил все до полушки. Бумаги есть, свидетели есть. А в этом году — уже два главы города сменилось. Осень скоро, новый год, платить надо, а кому — неясно. Деньги у него отложены, припрятаны. Все под расчет.
Я заверил кабатчика, что с воеводой этот вопрос как-то удастся вновь решить и проволочек не будет. Мои полномочия иного характера.
Про Савелия и его деятельность он не знал ничего. Говорил, что писарем при всех воеводах был. В кабак не ходил, не положено же. Слухи разные, но ими, как известно земля полнится.
О казаке и прочих людях, что пропадали и помирали. Так спаивали их здесь эти четверо лиходеев. Приходили они говорили. Ругались, мирились и за мир по чарочке пили. А потом, так выходило, что еще и еще. Уходили. Кто-то до дома доходил, кто-то нет. Ну, как атаман тот, так ушел, что нашли его утром в овраге замерзшим. Следов насилья нет. Вином хлебным несет. Упился и помер. А с учетом, что атаману не положено в такое место вообще хаживать, как-то дело-то и замяли.
Про Жука мы еще поговорили с кабатчиком. Знал он о нем мало. Из интересного. Людей тот по зиме искал, нанимал на работы. Говорил, что в поместье надо стены поправить, а тоо сели, ров подрыть. Человек тридцать набрал. Несмеян ему в этом помогал. Отчего в добром деле-то не помочь. Люди с Жуком пришедшие были суровые, грозные, опытные. Дворяне какие-то или казаки. Не местные, но русские. Но, это же нормально, живет человек на отшибе, оно и раньше опасно было. А сейчас так вообще, Смута.
И тут всплыл еще один интересный момент. Был с Жуком француз. Тот самый. Действительно, побивший знатно, но без членовредительства, сыновей кабатчика. Когда Жук сотоварищи здесь были, заезжали зимой еще — что-то не поделили с этим иноземцем. Что — Несмеян не понимал. Языка он этого гундосого не разбирал. Повздорили знатно. Жук в поместье уехал, а этот остался. Прожил неделю, пил люто. А тут письмо пришло, всех ляхов — в кандалы. Ну и его взяли. Жук платить выкуп отказался, сказал, что знать этого человека не хочет.
Разговор шел к концу. Надвигался обед, а на это время у меня была назначена встреча с сотниками и атаманами воронежскими. Пора выдвигаться обратно.
— Несмеян, ты же понимаешь, что о нашем разговоре никто знать не должен. — Я смотрел на него серьезно.
— Конечно, боярин, конечно.
Веры в сказанное им у меня не было, совершенно. Поднялись. Распрощались. Хозяин начал провожать нас, но в главном помещении мы наткнулись на компанию тех самых бородатых мужиков, от которых отделился массивный их предводитель.
— Боярин, прошу на разговор. Времени не отниму много.
Я оценивающе взглянул на вставшего крепкого бородатого мужчину. Больше торговец, чем воин, но в деле бывал. К тому же одежда и снаряжение говорили, что такие союзники мне сейчас ох как нужны.
— Выйдем тогда, чтобы без лишних ушей. — Он указал на дверь.
— Ефим, собирай людей, расспроси, что узнали.
Племянник воеводы кивнул и торопливым шагом направился к поджидающему нас на дворе отряду. Мы же остались на крыльце.
— Во-первых словах, прощения просить хочу, боярин. — Проговорил басовито собеседник.
— Принимаю. Парень ваш горячий, за языком не следит. Поучить его бы. Но, вроде бы, ситуация разрешена?
Послышался вздох.
— Разрешена. Заносчивый он, и боец отменный, вот и… — Он глянул мне в глаза. — За вас мы опасались.
Мне с трудом удалось сдержать смех. Так вот, оно что. Думали, этот мальчишка меня уделает. Так-то, на вид я тоже такой же паренек, только на деле… Все иначе.
— Коса на камень нашла?
