– Я дам предводителям знать о ваших подругах, – твёрдо сказал он, – однако встретиться с дочерью глазами не решился. – Может быть, во время переговоров с Риготт и удастся выторговать им свободу. Но я не позволю вам двоим отправиться в какую-нибудь безумную спасательную экспедицию. Риск чересчур велик.
Он обнял их обоих.
– Вы уже и так совершили достаточно. Больше, чем достаточно! Теперь ваша жизнь здесь, дети. Вы наконец-то дома.
Деревенская знахарка вправила Каре плечо своими узловатыми пальцами и предложила ей травы, утоляющие боль, но Кара отказалась. Ей слишком многое нужно было обдумать, и она не хотела, чтобы снадобья туманили ей рассудок. Больше всего ей нужно было побыть одной, вдали от всех – и она побежала в загон, про который рассказала ей Мэри-Котелок, сразу за околицей деревни.
Там её ждала Тенепляска.
Кара перемахнула через изгородь и обвила руками шею кобылы. Тенепляска передала ей, как всё было. Они с Дарно разыскали серых плащей, как и рассчитывали, и её с удовольствием взяли в конницу. Скорпионо-волк следовал за ними в отдалении, а когда Тенепляска взошла на корабль, который должен был отвезти их в Де-Норан, Дарно пробрался в грузовой трюм.
Кара потянулась вовне своей силой и обнаружила волка. Он мчался сквозь подлесок Чащобы, радостный и вольный. И хотя Каре очень недоставало Дарно, она не стала призывать его к себе.
«Он счастлив. Пусть остаётся счастливым».
Кара уткнулась лицом в морду лошадки.
– Ну что, девочка, прогуляемся? – спросила она, хотя и так знала ответ. Левада, несмотря на густую траву и свежевыкрашенный деревянный забор, была не более чем тюрьмой для лошади, истосковавшейся по быстрой скачке.
Они помчались на запад, туда, где когда-то стояла деревня Де-Норан. Сейчас здесь раскинулись луга с яркими полевыми цветами, и почти ничто не напоминало Каре о прошлом, но всё же она сумела по приметам отыскать то место, которое было ей нужно: невысокий холм, вздымающийся над руинами, что когда-то были школой.
Кара опустилась на землю, пригладив шелковистую траву. Лесные зверушки выглядывали из-за ветвей и из норок. Они были бы только рады утешить свою королеву, но чувствовали, что сейчас ей надо побыть одной.
И Кара наконец позволила себе разрыдаться.
«Лукас, Лукас…»
Она и прежде переживала потери, но никогда ещё не испытывала ничего подобного. Эта утрата была осязаемой силой, которая высосала из неё всю энергию, от которой угасли все чувства, как будто сама смерть проникла в её жилы и поселилась в сердце. Карина скорбь была окрашена чувством вины, не только оттого, что она оказалась недостаточно хорошей вексари, чтобы спасти друга, но и из-за всех тех воспоминаний о Лукасе, что она принесла в жертву магии. Как только она могла подумать, что заклинание – какое угодно заклинание! – важнее минут, проведённых с мальчиком, которого она любила?!
«Если бы знать, что его у меня отберут! Я бы ни с одним воспоминанием не рассталась!»
Кара надеялась, что, вернувшись на холм, туда, где они столько раз бывали счастливы вместе, она сумеет восстановить хоть что-то из того, что забылось. Она стиснула голову руками, заставляя себя вспоминать, но всё было напрасно: дыры в ткани её памяти зияли по-прежнему, неизменные, как тьма меж звёздами. Кара впервые в полной мере осознала, каких чудовищных жертв требует магия вексари. Ведь воспоминания – это кирпичики, из которых строится жизнь. «Они делают нас теми, кто мы есть, – размышляла она. – Они руководят нами, наставляют нас, укрывают тёплым одеялом, когда жизнь чересчур холодна. Без воспоминаний мы, считай, и не люди…»
Эта мысль укоренилась в её голове и, как часто бывает с хорошими идеями, оставалась незамеченной, пока, на обратном пути в деревню, не расцвела, обернувшись полноценным откровением. Кара перевела Тенепляску на шаг, снова и снова обдумывая посетившую её догадку.
«Неужели это так и есть?» – думала она.
Только один человек мог знать наверняка.
Спросив дорогу у юного серого плаща, слишком напуганного, чтобы смотреть ей прямо в глаза, Кара направилась в ту часть Чащобы, которая ещё не успела обновиться и оставалась прежней угрюмой чащей. Густые кроны заслоняли солнечный свет, сучья тянулись к путнице когтистыми лапами. Тенепляске эта внезапная смена обстановки пришлась не по вкусу, зато Кара внезапно почувствовала себя спокойнее.
– Не переживай! – шепнула она на ухо кобыле. – Бояться тут нечего.
Кара чуяла поблизости своих животных. Тут они были более жуткими, чем в светлой части леса, но ничуть не менее преданными. И мысленные мостики наводить было не надо: звери знали, кто она такая, и приветствовали её, будто родную. Кара купалась в лучах их незатейливой преданности и мысленно отвечала любовью на любовь.
«Как они изголодались по добрым мыслям! – думала Кара. – Если у всех монстров и есть что-то общее, так это то, что они недополучили любви в своей жизни». Ей вспомнился фаэникс, который спустя тысячи лет, проведённых в одиночестве и темноте, мечтал только о друге, вспомнилась Грейс, алчущая одобрения своего отца…
А это привело её к мыслям о принцессе Евангелине.
