Меня всегда поражает умение Веры Николаевны все повернуть в нужную сторону и вывести из этого целую философию. Одного я только понять не могу — почему, поговорив с ней, я соглашаюсь со всем и чувствую как будто бы облегчение. А ночью все кошмары возвращаются, и я обессиливаю, сон играет мной, как куклой. Ночью умная холодная логика Веры Николаевны бессильна. Может, оттого, что ночью не работает разум. И я не могу тогда вспомнить ее четко выстроенные утверждения, чтобы оградиться ими от надвигающейся безысходной обреченности сонного кошмара.
***
А у Яны с Максом, оказывается, уже «отноше́ньки», все серьезно. Не уверена, что они спали — Янка, может, как всегда, просто треплется про это, на неё похоже. Но они постоянно тусят вместе, и после школы тоже. Хотя моя ветреница Янка вполне может и не понять, что нравится ей вовсе не Макс, а стильная спортивная открытая иномарка его папани, которой он пользуется. Тем более что смотрится в ней моя подруга очень даже неплохо — этакая высокая рыжекудрая чертовка, похожая на топ-модель с рекламного баннера. Её смешные мечты, вроде хлестаковских, сбылись: эх, нанять бы карету, да и подкатить куда-нибудь этаким чёртом на виду у всего честно́го народишка, только вместо кареты у неё здесь — крутой иностранный драндулет. А Макс-то у неё не вместо ли прислуживающего Осипа, одетого в красивую ливрею? Классика оживает во мне, когда я сейчас вижу, как все девчонки обзавидовались Янкиному «шику» и оборачиваются, глядя, как она, пританцовывая, выходит из дорогого авто Макса.
Надо признать, Макс хорош собой, накачанный загорелый аполлон. Нет, скорее, аполлончик — всё-таки труба пониже и дым пожиже. Да, смазлив, но вся-то привлекательность — это бицепс с трицепсем плюс кубики, брендовое шмотьё да богатые ро́дичи. Но я точно никогда бы не влюбилась в него. Чугунок с придурью. Фи!
Кстати, до меня дошли какие-то намёки, что Яна вот-вот будет сброшена со своего пьедестала «подружки» Макса. У него, как начинают поговаривать, появилась ещё одна пассия, зовут Майя, ей столько же лет, как и нам. Я как-то мельком видела её в прошлом году. Тогда это небесное создание с белокурыми волосами и прозрачной кожей изумило меня. Явно было видно, что существует она в иных сферах — в нежно-хрупком пространстве радужных единорогов. Глаза мечтательные, лазурные, огромные. И наивные — меня бы нисколько не удивило, если бы при наличии таких глаз от их владелицы прозвучало что-то типа: я впорхнула в этот мир на розовой ленточке в клюве аиста.
Тут услышанный обрывок фразы заставил меня встрепенуться, девчонки шепчутся:
— Янка — ша́лая, а такие ему уже приелись…
Ну не наглость ли? Я, конечно, не передам этого Янке — не хочу расстраивать. Не отношусь к числу тех заклятых подруг, которые обожают тут же любезно доложить своей приятельнице обо всех гадостях о ней, которые из зависти звучат в солёных шепотках сплетников.
Но шепотки-то не самое опасное для Янки. Говорят, эта Майя — талантливая пианистка, призы мешками собирает на международных конкурсах. Максу, конечно, пофиг на Рахманинова и Шопена с Чайковским, он ничего не смыслит в музыке, и кроме рэпа Гуфа и Басты ничего и знать-то не знает. Но он тщеславен, как все мажоры, и может клюнуть на шкаф музыкальных Оскаров, пылящихся у Майи. Хотя, может, Оскары у нее совсем и не пылятся, она их тряпочкой протирает — она ведь вся такая правильная, аккуратненькая. А может, и домработница протирает — денежки-то у папы с мамой водятся; тоже, как и Максовы предки, из статусно-чиновной среды, по слухам.
***
Вот и наступил этот роковой для Яны день. Концерт в нашей школе. Воздушная Майя будет играть, точно барышня из XIX века. И Яна, я вижу, уже с первого урока начинает нервно бегать в туалет — поправлять макияж, локоны.
Девчонки внимательно наблюдают за ней, ловя малейшие признаки волнения и предвкушая ее бесславное падение, а то и скандальчик. А ведь она слывёт у нас королевой 10-го Б.
Я держусь деланно-небрежно, но это лишь видимость. Переживаю за подругу. Яна — конечно, красотка, но эта Майя настолько необычная, такая неземная, как говорят в старых книгах. И к тому же, она точно не будет спать с Максом, все, на что этот пижон может рассчитывать, это два часа в филармонии.
И вот уроки заканчиваются. Яна покусывает губы. Я попыталась отговорить её и сочувственно брякнула:
— Ян, ну зачем нам переться на этот концерт?!
Она нервно встряхнула челкой, и с вызовом прищуривая глаза, протараторила злой пулеметной очередью:
— Думаешь, Кэт, я струсила? Вот и нет. Я пойду на этот грёбаный концерт. И все увидят, что меня эта Майя не волнует.
Это так похоже на мою подругу: дрожу, но форс держу.
— А если мы не пойдем..? — из сострадания к её уязвленному самолюбию спрашиваю я в надежде, что она всё-таки найдёт повод пропустить это злосчастное мероприятие.
— Если не пойдем, — Яна как будто бы сразу вся выцветает, теряя весь свой гонор, — если не пойдем, девки точно поймут, что я струсила и сбежала, — прохрипела она голосом, упавшим почти до шёпота.
