Вот наглые девки — я, прям, едва сдерживаюсь, чтоб не вылететь к ним фурией и не надавать всем знойных оплеух. Мою смелую, дерзкую, необузданную подругу, прямо воительницу, всегда полную решимости и готовую к самым экстремальным поступкам — что меня всегда в ней и восхищало — довели до такого состояния.
— Тогда мы точно идем. Вперед! Бороться, так бороться! — вскрикиваю я, входя в раж.
Янка чуть приободряется. И хитровато улыбнувшись:
— И Макс там тоже будет…
— Ну тогда тем более нельзя отступать, — вконец распетушилась я.
Нас уже не остановить: мы закусили удила и готовы в мыле нестись навстречу угрозе.
Концерт — нудятина. Но нас с Янкой волнует другое, сидим и с беспокойством только и ждём появления источника наших бед — Майи. И вся параллель 10-х классов — тоже ждёт.
И вот она появляется. Ну и ну! Повзрослевшая, еще более хорошенькая, чем год назад — в белом воздушном платье, с толстой белокурой косой Рапунцель. Смущенно мерцает полуулыбкой. Я сижу рядом с Яной и Максом. У Макса лицо слегка дернулось. Но неизвестно — от произведённого ею впечатления, или просто мошка на щеку села.
Майя грациозно устраивается на табурете, кладет пальцы на клавиши с видом воспитанницы института благородных девиц. И начинает играть. Музыка её льётся так прочувствованно. Из-под пальцев этого эфирного эльфа струится что-то нежное, щемящее, совсем не скучное. Оно томит и зовёт. Все сидят, замерев, под гипнозом этих звуков. А в них словно некто живёт, он любит, сомневается, страдает, смеётся, плачет.
Я опять кошусь на Макса — проверяю реакцию. Я-то убеждена, мальчишки не сентиментальны, для них важнее физика, нежели лирика. Но — облом: у Макса лицо реально перекосило, только не могу понять от чувств или же от чего-то другого.
А Янка выглядит совсем кисло, потухла. И где ее привычная улыбочка школьной секс-бомбы во все тридцать два зуба!
Но, к счастью, триумфу Майи не суждено было состояться в полной мере. Случилось непредвиденное.
Мы сидим у открытых ставень — чтоб было чем дышать из окна. Перенервничали. И вот кто-то сзади теребит меня за плечо. Оборачиваюсь. Это Костя — у него вечно шило в одном месте. Я в запале готова тут же спустить долго сдерживаемый пар, пока тот не повалил из моих ноздрей, в намерении от всей души отхлестать его свернутым рекламным буклетом. Но его открытый немой рот и безумные глаза вывели меня из готовности к акту своей мести. Он, не произнося ни слова, лишь ошалело мыча, тычет и тычет пальцем в сторону окна, указывая на дом напротив.
Сразу за окном чрез дорогу у нас дом престарелых — дряхлое трёхэтажное облупленное зданьице, противная такая каменная коробка неопределённого цвета. От этой халабуды так и разит безысходностью и нищетой. И зияющие темнотой глазницы окон, без штор, с осыпавшейся краской деревянных ветхих рам вопят о неблагополучии обитателей. Как только это здесь оказалось, в самом центре нового благоустроенного района с приличной современной застройкой? Видимо, как выражается Вера Николаевна, это забытый окаменелый след советских времен.
Смотрю — а из окон этого дома для стариков валит дым. Горит! Горит, черт возьми, весь последний третий этаж! Да что же это такое! Кое-где языки пламени даже можно разглядеть. Да там просто натуральный огонь бушует! Только одно окно бездымное, вроде не затронуто, с единственным микроскопическим балкончиком. И там застыла совершенно древняя бабуленция, иссохшая, лет девяноста, не меньше, в бесформенном цветастом халате. Стоит спокойно, совсем не шелохнётся. Может, альцгеймер.
И у нас тут тоже, наконец-то, узрели, что происходит за окном. Уже ноль внимания на Майю — все бросились к открытым окнам. Ажиотаж, разноголосый шум, волнение, суматоха.
Концерт экстренно прерван, едва у Майи прозвучал последний аккорд…
Потом долго только о пожаре и судачили, обсуждали слухи о шести сгоревших заживо. А о намечавшемся скандальчике с Яной, находившемся на стадии взведённого курка, так, к счастью, и не выстрелившего, все забыли. Новая сенсация вытеснила прежнюю.
***
Однажды утром я, зайдя на кухню, застаю чем-то встревоженных папу, маму и Веру Николаевну. Они о чем-то обеспокоенно переговариваются, даже моего присутствия не замечают.
Видно, что папа расстроен.
— Олег мне звонил, сказал, что тот блогер опубликовал свой пасквиль двадцатого мая.
— А что именно опубликовал? — звучит неуверенный голос мамы.
— Да пишет, будто строительная фирма виновата в поджогах. Место освобождают под новый объект…
— Бред, — решительно прерывает Вера Николаевна.
Я смотрю на нее — крутой подбородок, льдистые глаза, расправленные уверенные плечи, твёрдая посадка. Железная леди. А мама — обеспокоеная, растеряная.
— Не-е-е, не выглядит как бред, — возражает папа. — Вера, сама посуди, это жирный кусок, дорогая земля. Тут цены за квадрат запредельные. Они могли бы навариться на доме в тридцать этажей. А тут стоит это трёхэтажное старьё. Место занимает.
Вера Николаевна очень медленно поднимает чашку, отхлебывает кофе и, чуть улыбаясь, обращается к папе:
