— Ну вот ты сам всё очень хорошо объяснил. Значит, и с тем фельетоном блогера согласятся. Доводы убедительны.
— Вера, ну зачем ты так? — опять тревожится мама.
— Но ведь земля дорогая, и это факт, — продолжает Вера Николаевна, — поэтому люди могут поверить блогерской стряпне, те-то сочиняют так, чтобы было похоже на правду.
— Но Олег не чёрный риэлтор, — с отрицанием качает головой папа, — и он не владелец фирмы, он только лишь один из замов. Ты прекрасно знаешь, как эти писаки могут все вывернуть, извратить.
— А кто они такие, эти писаки? — хмыкает Вера Николаевна. — У них всегда есть хозяин. С ним-то и надо разговаривать. Скорее всего, этого журналистишку подкупила фирма-конкурент. И чего ты так разволновался? Тебя разве это затрагивает?
— Это затрагивает моего друга, — с жаром поводит плечами папа. — У него карьера может полететь. Все, кто работает в этой фирме, теперь под ударом. Журналисты, блогеры теперь могут всё, даже похоронить репутацию… К тому же «Монолит-холдинг» — наш старейший партнер.
Мама — просительно:
— Вера, ты могла бы подключить свои связи?
Вера Николаевна, слегка поморщившись, всё-таки соглашается:
— Я могу это сделать. Муж поговорит с этим блогером, ну, то есть с его хозяином.
— А вдруг он фанатик-одиночка? — замечаю я, неожиданно для них вступая в разговор. Я уже сообразила, что речь у них здесь идёт о произошедшем пожаре, каких-то слухах в СМИ вокруг него и что это задевает папу, потому что он беспокоится за своего друга.
Вера Николаевна добродушно улыбается мне. А мама:
— Ну вот — при ребенке такие разговоры…
Весь день я вспоминаю волевое лицо Веры Николаевны. Я так мечтаю походить на нее, она настолько свободна и так легко делится со всеми своим даром освобождать. Она смотрит на дар свободы, как на нечто естественное. Её жизнь проходит в ином измерении, где нет этих жалких ограничений. Она — подобно богиням древней мифологии, недоумевающе и снисходительно глядевших на простых смертных. С этими богинями я столкнулась в одной из поездок с родителями по Греции — я увидела этих мраморных богинь с отчуждёнными лицами и холодными лбами без единой морщинки. Они были свободны и не знали сомнений. Как Вера Николаевна.
Теперь я понимаю, почему люди отдают бешеные деньги за ее тренинги. Она освобождает людей. Всех нас гнетет несвобода, мы чем-нибудь задавлены и скованы. И я такая же. Да, я наконец-то нашла силы себе в этом признаться. В том числе благодаря поддержке Веры Николаевны.
А прадедушка — пусть он больше не тревожит меня своим фантомом во снах. Он, в лучшем случае, ничем не сможет помочь мне, а то и помешает. Вера Николаевна мне объяснила, что я жду помощи от такой же жертвы, как я. Я, все мы, потомки этих рабов-жертв, не можем освободиться, поскольку мы наследники рабов. Их рабское сознание сидит у нас на подкорке.
***
Ночь я встречаю умиротворенно. У меня какое-то необычное предчувствие освобождения. Появилась убежденность в том, что я могу теперь отринуть запреты, сидящие глубоко внутри, и разрешить себе фантазировать. Засыпаю.
И опять снится комендант. Вот он появляется в своем черном кожаном плаще. Смотрит на меня, гипнотизирует, как удав кролика. Этот напряжённо-пристальный холодный взгляд и весь его вид вызывают у меня дрожь. Кончиком хлыста он приподнимает мой подбородок. Я чувствую себя такой беззащитной, и это чувство отдает каким-то тянущим возбуждением. Толкает меня на колени. Глядя с презрением, поигрывает своим хлыстом. Через какое-то время медленно так проводит им вдоль моего позвоночника… еще раз и еще, много раз. И всякий раз, когда я жду этого прикосновения, он словно бы медлит. Я, вся сжавшись, жду — сколько я жду? — время изменяет своим обычным законам, длится бесконечно. Зажмурилась. И попадаю в какой-то временно́й провал, сколько времени прошло, не понимаю.
Пришла в себя, только вдруг почувствовав, как что-то скользит по моей ступне. Открываю глаза, боясь опять наткнуться на тот гипнотический взгляд, превращающий меня в испуганную безвольную куклу. Но никого нет.
Никого — ошибочное представление. Точнее, нет коменданта. Но в полумраке комнаты напротив меня в кресле всё-таки кто-то есть, кто-то сидит. А по моей ноге медленно ползёт жирный червяк… и ещё, и ещё… Что это? Черви? Много червей. Я в ужасе и отвращении бросаю взгляд на тёмную фигуру, сидящую напротив. В кресле. Лампу словно бы кто-то услужливо повернул, и я хорошо теперь вижу — труп, гниющее чёрное месиво бывшего человеческого обличия с оголенными костями черепа и зубами, с кусками разлагающейся плоти… в красноармейской гимнастерке и пилотке с красной звездочкой, все новенькое, будто не пролежавшее в глубокой затерянной могиле, а позаимствованное для блеска парада в честь Дня Победы. Конечно же, — это мой прадед, он преследует меня, словно укоряя.
