После разыгравшейся здесь смертельной драмы дом собираются не то реставрировать, не то сносить полностью.
Перейдя дорогу, заглядываю во двор этого дома. Дом смотрится, как после бомбежки. И там сгорели люди. Кое-где на старых стенах видны повисшие лоскуты и островки уцелевших остатков выцветших обоев в мелкий цветочек, скрашивавших жизнь бывших обитателей, — это производит впечатление особенно унылое и безнадежное на фоне черной копоти. Меня приковывает балкон, на котором десять дней назад во время пожара я видела застывшую словно бы в летаргическом сне старушку. Где она? Что с ней стало? От балкона остался лишь каменный нижний выступ. Окно, точно рана с запекшейся серой кровью. И какое пустынное место — неухоженный двор, чахлые кусты.
В последнее время этот дом всё больше становился бельмом, зияющим на благопристойном облике новомодного района. С советских времен стоит. Иду, натыкаюсь на мусор, чуть ли не запинаюсь за выпавшую обгорелую раму, вижу матерчатый тапок с оплавленной резиновой подошвой. Вот вылинявшая серо-голубая наволочка, вот старый, не сгоревший, но заляпанный обрямканный халат. При взгляде на него мне не по себе, настолько он отдает больничной казёнщиной и неизбывной нищетой.
Я всё думаю, что за странный обычай селить старых людей в подобных специальных домах. Разве человек в своем уме может отдать туда своих стариков! Папа, правда, как-то рассказывал, что в Германии, где он стажировался, это привычное дело. Но то в Германии. Там и жизнь побогаче, может, для стариков даже концерты для скрипки с оркестром в таких домах устраивают. А здесь… Ну как в здравом рассудке можно отправить свою бабушку или дедушку в такое место! А, выходит, отправляют. Значит, есть у нас такие оставленные старики, без надежды на помощь, которых сюда перемещают из их одиноких квартир. Значит, есть и заброшенные дома в глухих, никому не интересных, обезлюдевших затерянных, одичалых местностях, где жили старики до того, как оказались здесь. Вчера в один такой заглянула — по дороге на дачу к Яне. Но ведь и этот вот такой же — грязный, разорённый, осиротелый, обездушенный. Возможно, как раз именно так и выглядит душа покинутого и забытого человека.
Ходят слухи, пожар случился не просто так. Поговаривают о поджоге. Да и я на днях как раз слышала разговор об этом же — на кухне между родителями и Верой Николаевной. Вроде каким-то боком в этом замешан папин друг, дядя Олег. Но он, конечно, не при чем — так, как обычно, злые наветы да сплетни. Дядя Олег только замдиректора, точнее, один из замов. Хорошо его знаю. Не раз бывал у нас в гостях. Такой шкафанер под два метра. Веселый, шумный сангвиник-жизнелюб, обаятельный, общительный. Часто приносил с собой спелый арбуз и коньяк. Арбуз съедали мы с мамой. А коньячок — для них с папой.
Я возвращаюсь к выходу из калитки дома престарелых, снова дохожу до школы. Потом сворачиваю на главную улицу. А вот и окна офиса «Монолит-холдинг», фирмы, где работает дядя Олег. Стеклянный фасад здания. Первые два этажа с высокими потолками, стеклянными стенами, призванными, наверно, олицетворять прозрачность бизнеса. Там за стеклом — светло, уютно, кое-где по помещениям бродят сотрудники, несмотря на выходной. Офисный планктон, как их часто называют. Я жду словно бы какой-то подсказки от своей интуиции; именно сейчас я почему-то рассчитываю, что окна будут смотреться как-то по-особенному, к чему-то подтолкнут мою мысль. Но нет. Все так же обыденно, заурядно, как арбуз с коньячком.
Что блогер-то там писал? Земля дорогая — так. Дом престарелых, старики нищие, денег на их содержание поступает мало; тут можно разместить не жалкую трёхэтажку, а тридцатиэтажный дом с пентхаусом и верандой, с офисами на первых этажах… Да уж, земля хорошая — плодородная, удобренная пеплом пенсионеров. Что-то меня последнее время так и тянет на чёрный юмор. Отворачиваюсь.
