Я захожу в эту опалённую огнём халупу. Пустая, чёрная, осколки, зияющие дыры оконцев — всё отталкивает, нагоняет панихидную скорбь. От тяжёлого запаха гниющих старых досок подступает тошнота. Вместо потолка и крыши — прорехи между ветхих балок с прорастающей на них сорной травой. На месте, где была печь — душа дома, семьи — корчится разворошённая груда битых кирпичей, оскалившихся крошащимися зубца́ми. Брожу через силу по золе провалившегося пола, с каждым шагом извлекая стоны и вздохи из разбитых стёкол и чахлых досок. Повсюду не́жить опустошения, заваленная густым слоем многолетней пыли, паутины и пепла. Вот под ногами растопырилась пустотелая фоторамка. Пытаюсь представить лица хозяев жилища. Каково ж бы им было сейчас вернуться на это пепелище.
А в проёме обгорелой оконной дыры — вид на мирный ландшафт, наполненный брызгами солнца, дыханием неиссякаемой полнокровной жизни. Так прекрасен мир вокруг. Какой контраст этого бездыханного мёртвого угла — с расцветающим оживлением лета, буйными ароматами, гудением и жужжанием всяких жуков, мошкары, пчёл, шмелей, мух. На улице, качаясь мелкой рябью, полыхает целое поле ослепительно ярко-оранжевых одуванчиков. Его безоглядно одаривает светом синяя свежесть неба и благословляет вековечный нескончаемый шум-шёпот леса — бессменный свидетель обитавшего когда-то здесь, а теперь сгинувшего, житья-бытья.
Смотрю на эти избяные обожжённые рёбра брёвен — странное ощущение: вот что-то связывает меня с этим местом, как будто когда-то, давно, это был мой дом, мой очаг. Может, в прошлой жизни? Сиротство в моей душе просто заливается слезами, словно бы это я некогда покинула здесь своё родовое гнездо, а вернувшись, нашла прах необитаемых сглоданных небытием стен.
И такая боль пронзает меня. Перспектива бессмысленного дачного времяубивания угнетает меня ещё сильней, чем прежде.
Добрались до Янкиной дачи, но провести там все выходные уже не прельщает меня, да и сразу такое предложение меня не так чтобы сильно устраивало. Выждала какое-то время, просто для приличия, чтобы не обидеть Яну. Хотя ей не до обид, и вообще не до меня. У них с Максом в каждом углу — обнимашки-целовашки. Теперь ясно, зачем Янка позвала столько людей. Нравится ей всем демонстрировать своего «бойфренда», этого орла комнатного. Ну и пусть хвастается.
Меня сейчас другое беспокоит — все мои чувства как-то искажены, искривлены, плывут внутри меня вкривь-вкось. Будь я сейчас в своем нормальном, обычном состоянии, я бы, может быть, завидовала Янке. И мне ох как не нравится, что не завидую. Смешно, конечно: вот хочешь в кои-то веки позавидовать подруге — и не можешь. Но, к сожалению, это так. Возможно, зависть все же вернула бы меня к моим маленьким заботам, к обыденности реальной жизни.
А вместо этого меня мучат какие-то совсем уж непонятные вещи. Я так боюсь этого нового страшного необъяснимого чувства, появившегося во мне, этой как будто бы тоски по прадеду, которого я никогда не видела. Разве возможно тосковать по человеку, неизвестному тебе?! Но почему, зачем я его ищу? Или я ищу и не его вовсе? Или он для меня просто символ, как говорит Вера Николаевна? Тогда чего ищу? Чего я вообще хочу?
Я попрощалась только с подругой, от остальных же тихонько улизнула, так сказать, по-английски. Села на обратный автобусный рейс и уже часам к десяти вечера была дома.
На другой день вечером я, смурная, бесцельно слоняюсь у нашей школы. Народу здесь много. Неплохой район, не какой-нибудь беспонтовый спальный массив из скучных, чёрт те каких серых коробок, а неизбитые модерновые новостройки с культурно-развлекательными учреждениями. На первых этажах — кофейни, бары, развивающие центры для детей, фитнес-клубы, бизнес-офисы, магазины, большой торговый центр неподалёку. Везде клумбы, зелень. Декоративная плитка вместо выщербленного и залатанного неровного асфальта. Специально выделенные дорожки для великов, самокатов и ролликов. Вечерами — огни цветных вывесок.
Припомнилось, как мама однажды показала мне окраину, где жила раньше — боже, вечером те́мень, днём серость, хрущобы, неопрятные гопники, пивные бутылки, загаженные ободранные подъезды. Она кивнула мне на одну старую пятиэтажку в порыжевшей полустершейся краске: вот, говорит, где я ютилась до встречи с твоим папой, в однушке. И прибавила:
— Вот смотрела на эту неприглядную беспросветность и бедность — каждый день… И как-то во мне созрело желание сбежать отсюда, я дала себе слово: этого не будет больше в моей жизни, больше никогда, никогда больше.
— Как у Скарлетт… — вставила я.
— Вот именно.
Я продолжаю кружить возле своей школы. Она довольно симпатично выглядит благодаря ремонту и облицовке, а сверху, почти под крышей — даже еще чуть-чуть зеркальной плитки добавлено. В школьном дворе — предканикулярное затишье. Малышню уже распустили, а выпускники постарше по уши увязли в ЕГЭ, им не до гульбы.
Вдруг какой-то холодок… Утыкаюсь взглядом — в сгоревшую халабуду в три этажа бывшего дома престарелых с выбитыми окнами. Она совсем близко, через дорогу от школы.
