Ситуация складывалась ненамного лучше, чем тогда в автомате. Мозг банкира оказался жуткой помойной ямой. Человеческие нейронные сети по своему устройству были космически далеки от привычных Голосу телефонных сетей. А алкоголь, темнота и паника только усугубляли хаос: образы, приходившие из реального мира через органы чувств, причудливо перемешивались с сюжетами из банкирова прошлого и с какими-то уж совсем сюрреалистическими картинками, нарисованными больным воображением этого человека, который провел слишком много времени среди бумаг с колонками цифр.
И теперь уже не музыкальным гудком из трубки, а нечеловеческим криком из человеческой глотки кричал Голос. И словно в ответ ему закричали сотни других голосов Нью-Йорка, погрузившегося в темноту...
Клетка 12. ХОД КОТОМ
На следующее утро я не спешил вставать. Я давно проснулся, но мне хотелось восстановить сон, который я видел только что. Всю ночь я спал крепко, но под утро, после того, как оттарахтел будильник, я погрузился в типичное состояние, из-за которого раньше постоянно опаздывал на все утренние мероприятия. Это называлось у меня "битвой со сном", когда хочется полежать еще немного, не вылезать из теплого кокона сразу, а наоборот, привычным с детства движением приподнять и сразу же опустить ноги, запахивая дыру на дальнем конце одеяльного свертка, восстанавливая уютную герметичность - но при этом знаешь, что вставать нужно, и выпрашиваешь у самого себя еще минут пять, и опять погружаешься в полусон, от которого начинаешь опять отбиваться, напоминая себе, что опаздываешь и так без конца, пока окончательно не опоздаешь.
В этом промежуточном состоянии между явью и сном я и увидел то, что мне хотелось восстановить и проанализировать. Передо мной необычайно ярко и почти реально (как бывает в очень редких снах) предстала женщина с рыжими волосами - та, которую я видел в баре. Во сне она стояла ко мне лицом - у нее был очень острый нос и большие, не совсем человеческие глаза, напоминающие скорее глаза оленя. Бледность ее лица подчеркивали губы, накрашенные черно-зеленой краской цвета "болотного огня", с мелкими крапинками перламутра - казалось, рот склеен из крылышек жуков-бронзовок.
Женщина будто бы наблюдала, как я пытаюсь проснуться. В руке она держала большой комок ваты. Вдруг со словами "это самое сильное снотворное" она резко протянула комок к моему носу. Кончики всех ее рыжих волос ярко вспыхнули, как тысяча световодов, так же ярко и резко вспыхнуло что-то во мне - и от этой двойной вспышки, в которой смешались испуг и восхищение, я проснулся, причем полностью. Ни малейшего намека на сонливость не осталось.
Теперь я лежал и размышлял об этом удивительном сне, пытаясь вспомнить все подробности. Одна из них была особенно примечательной: когда комок оказался перед моим лицом, я успел заметить, что это не вата, а скомканный лист бумаги. И даже не скомканный - я явственно различал ровные треугольные грани, четкие сгибы. Это было искусно сложенное и очень детальное оригами.
Бумажная модель сморщенной фасолины? Нет, что-то другое. Игрушка размером с ладонь, слегка вогнутая в центре, бумажные морщины сходятся спиральной воронкой к вогнутому устью... Может, цветок... Или ракушка... Ухо?!
Я пробовал представить, что разворачиваю бумагу (может, там что-то написано?). Но оригами не разворачивалось, и другие сновидческие приемы тоже не помогали. Сон был таким, каким я его увидел, сон не хотел открывать мне большего. Впрочем, сам виноват: на лекциях Мирзы Бабаева по искусству сновидения я все время умудрялся заснуть на самом важном, так ничему порядком и не научился.
Поднявшись и умывшись, я быстро приготовил глазунью с луком, причем специально взял два обычных яйца и два квадратных, чтобы сравнить вкус.
Разницы не ощущалось - то ли ее действительно не было, то ли запах лука все забил. В процессе поедания своего кулинарно-геометрического этюда я оглядел кухню и в очередной раз напомнил себе, что нужно отдать в ремонт посудомоечную машину. И тут же заметил, что напоминаю себе об этом все реже и реже: похоже, мытье посуды вручную стало для меня привычкой.
С Ритой мы постоянно спорили, кому разбирать эти жирные горы в раковине. Она не любила пачкать свои интеллигентные руки, но ей претил бардак. Так она называла, например, скопления моих вещей в разных частях квартиры, не понимая, что это вовсе не бардак, а особый порядок. Скажем, книгу, которою я читал в те дни, было куда удобней брать с пола у дивана, чем доставать со специальной полки шкафа. Что касается посуды, я не любил мыть ее сразу после еды, а делал это лишь тогда, когда в доме не оставалось ни одной чистой тарелки.
