Алиса сжалась на кровати, отчаянно зажимая уши. Она поверить не могла в то, что все это говорит Илья. Что же с ним случилось? Что случилось с ними со всеми?
Что?
Они вернулись меньше, чем через полчаса после прихода Ильи. Включив свет, Ева воззрилась на опрокинутый стул, а потом и на своего брата, дремавшего, привалившись к двери комнаты Исаии. Испугавшись того, что он мог натворить, девочка бросилась к нему, забарабанив по двери:
— Алиса! Алиса, ты там!? Алиса!
— Я здесь! — сдавленно отозвалась подруга. — Илья ко мне не заходил, — тут же сообщила она.
Получив ответ на самый важный вопрос, Ева перешла к другому:
— Он что, пьян? — скривилась она, уловив стойкий спиртной запах. — Алис, подожди, Илья тут к двери привалился.
— Илия, — невозмутимо толкнул его ногой Исаия. Не дождавшись реакции, парень толкнул сильнее: — Илия, твою мать!
— Она и твоя мать, придурок, — огрызнулся тот, не глядя. Ева присела на корточки перед братом, осторожно тронула его за щеку.
— Если ты хотел пить, надо было мне позвонить, — с усталой грустью посетовала она, борясь с противоречивыми чувствами жалости, нежности и желанием быть строгой.
— Ты мне не открывала, — невнятно упрекнул Илья, с трудом сфокусировав на ней взгляд. — Ты даже со мной говорить не захотела.
— Когда? — в свою очередь удивилась Ева, невольно отодвинувшись — от Ильи несло перегаром и, почему-то, страшно вонючими женскими духами.
— Он подумал, что здесь была ты, — пояснила Алиса из глубины комнаты. — А я молчала, на всякий случай.
— А! — Ева перевела взгляд обратно на брата. — Эй, мы с Исаией только вернулись. В комнате была Алиса. Погоди, — дошло до нее, — ты хотел пить, но все равно не вошел? Потому что я не отвечала?
Илия просто смотрел на нее. В мутных от алкоголя глазах отражалось такое страдание, что больно было смотреть. Была ли Ева виновата за эту боль? Не зная, она порывисто обхватила брата за голову, прижав к себе.
— Дурак! Какой же ты дурак, Илья! — и так же резко отстранила его от себя, чтобы расстегнуть высокий воротник своего комбинезона: — Пей! Пей уже!
Не думая, она выгнула правую сторону шеи, где все еще краснел след от укуса Исаии. И ему не понравилось, что Илия сейчас накроет его метку своей.
— Ева… — начал было Исаия, но девочка решительно направила лицо брата к своей шее. Вздохнув, тот покорно разомкнул рот и прокусил все еще незажившую кожу, как-то неловко обняв сестру, больше держась за нее, нежели удерживая сам. Ева издала слабый шипящий звук, но почти сразу расслабилась. С каждым укусом в ней будто бы накапливались их феромоны. Боль проходила, едва появившись, а на смену ей поднималось лихорадочное тепло возбуждения, что сладким облаком окутывало тело.
Ева не замечала, что уже сама предлагает им кормление, без страха и сомнений, едва ли ни с охотой. Их клыки приносили ей ни с чем несравнимые, потрясающие ощущения, и девочка, раз за разом, все больше к этому привыкала, увязая в болоте наслаждения.
Исаия смотрел, как Илия пьет из Евы, как его пальцы судорожно оглаживают ее спину, как он весь подается к ней, льнет, словно изголодавшийся по ласке щенок — смотрел и не знал, что делать.
… Они пробыли в вампирской общине до самого утра. После резкого замечания Измаила по поводу поведения Ильи, Исаия и Ева, не сговариваясь, оставили щекотливую тему. Как бы они ни тревожились из-за странной тяги друг к другу, Измаил внушал куда большее опасение. Одна его ревность могла погубить их всех.
В возникшей паузе в дверях показался мужчина лет пятидесяти. Черные, курчавые как у барана волосы были изрядно прорежены сединой, крупное, квадратное лицо усеяно морщинами. Моргнув блекло-голубыми глазами на гостей, он неуверенно вошел, буднично склонив голову перед князем.
— Кхм, Измаил, — нерешительно обратился мужчина к хозяину, гадая, с чего тот вдруг пожелал панибратства. В общине быстро распространилась новость о его новом чудачестве, — у нас проблема.
— Какая?
— Это, кхм, по поводу Мириам, — вновь покосился на гостей мужчина. Разумеется, он знал, кто они такие, но не спешил говорить при посторонних о внутренних делах общины. Впрочем, у Измаила было свое мнение.
— Говори открыто, Антон.
Антон замялся. Новости были не из приятных. Его первый хозяин из Приамурья нередко наказывал гонца с дурными вестями, и привычка опасаться реакции начальства за последние семь лет, что он прожил в Агарте, так и не выветрилась. Стоило отдать должное Измаилу: каким бы пугающим чудаком он ни был, жилось при нем не в пример лучше, чем в том же Приамурье, где местный князь обожал под настроение броситься на первого попавшегося и, не взирая на пол, отыметь в свое удовольствие. Если жертва слишком сопротивлялась, он отрезал от нее по кусочку усилием мысли — такова была его суть, его сила.
Князь Измаил имел много недостатков, но он не находил ничего привлекательного ни в изнасиловании, ни в мужеложстве. Именно за последнее Антон и проникся к нему симпатией и уважением.
Да, если уж тебя пытают в Агарте, то только за дело. Или ради дела.
