На площадке перед общагой играли в баскетбол. Нападение – бросок! – мимо. Мяч отскакивал от щитка, вырывался из рук – он будто вёл собственную игру – резвился, вращался и прыгал на солнце, игрок среди игроков. Открыла бутылку, сделала глоток. Минералка стала совсем гадкой. На языке лопаются пузырьки углекислого газа. Спустилась по лестнице к стоянке. Здание нависало над ней, как старая крепость или оборонительная стена – вырезанная из времени, выпотрошенный кусок бытия, неизвестно, что защищает и от чего обороняет. Да, это настоящая пирамида, и с этого момента Кристина – житель пирамиды, у неё даже появился свой личный саркофаг. Пора возвращаться. Солнце уже преодолело зенит, но печёт по-прежнему сильно, воздух плотный, как нуга, пробираешься в нём, будто ныряльщик – в водной толще. Тело движется само по себе, однако нервной системе кажется, что моторные функции заторможены, и всякое напряжение мышц сопровождается задержкой в передаче сигнала в мозг. Находящийся на солнцепёке организм выступает как непрерывное искажение, ошибка в вычищенном, обездвиженном пространстве. Любой элемент обязан сцепиться с иным множеством элементов в неразрывном и неразличимом светоносном единстве, элемент должен свариться, слепиться в покойном сиянии летнего полудня. Пространство – это исчезновение элемента, непрерывное нисхождение в небытие. Опять эти мысли о корпускулах. Надо побыстрее вернуться домой и забыть всё, что было. Постараться забыть общагу. Забыть лабиринт. Постараться стереть этот день – из памяти, из времени, из действительности. Вернуться домой – и как бы начать сначала не понимала никогда в чём смысл этой фразы она одинаковая звучит сама по себе сама в себе бессмысленная, но тем не менее уместная, ходовая, все говорят так, все в это верят, верят в одинаковое и повторяющееся как если бы это было чем-то новым масляное масло начальное начало, сделать заветный шаг назад, выйти, выйти из лабиринта. Оказавшись у дороги, достала сигарету, закурила. Чей-то голос в стороне. Он уже стал знакомым, уже опознаётся как нечто тёплое, волнующее, само звучание, тембр, тон – все до единого малейшие оттенки речи просачиваются сквозь уличный гам, достигая рецепторов, реакция срабатывает сама собой, и я смотрю в сторону, машинально, будто привыкла к этому – чёрт знает, сколько времени тому назад, – выверенный, точный поворот головы, взгляд устремлён к голосу, к воспоминанию, к чувству и ощущению, что снова тебя читают, как раскрытую книгу, чей-то взгляд спрятан в этом голосе, чужие глаза рассматривают тебя из-за пределов чужой речи. Она стоит в компании одногруппниц и ещё каких-то девушек. Говорят о «дендрарии». Между нами несколько шагов, ни она, ни они не видят меня; в очередной раз выпал шанс остаться незамеченной, невидимой заскриптованной потому что скрипт сам по себе не виден видно только то что подчинено скрипту его действия выражения заметить скрипт – значит ничего больше не замечать кроме него немного пошпионить, подслушать, это раззадоривает меня, я подхожу ближе, но очень осторожно, машины мчатся мимо, звуки захлёстывают, и лицо каждый раз обдаёт жарким дыханием перегретого асфальта, плотным, почти удушающим, тяжёлый свет между нами, я пробираюсь сквозь световое вещество, уникальный момент, когда невидимое становится ощутимым, кажется, я даже чувствую его запах и вкус, он в максимальной близости от того, что очерчивает и наполняет человеческое бытие, в чём кипит и варится память, сознание, мышление. Запахи, звуки, вкусы. Мир безумной слепоты, но мы почему-то продолжаем верить глазам. И я сейчас верю только им, моим глазам, которые видят её, не отрывают взгляда от её лица да-да прекрасное лицо эскизный рисунок, от приталенного платья, от её тела в котором соседствуют призрачность и материальность. Зажигается зелёный свет, они переходят дорогу. Я иду следом. Они смеются, хихикают, спрашивают, нужно ли что-нибудь в магазине. Мы проходим стоянку, идём вдоль супермаркета-коробки, я слышу отголоски чужих разговоров, минуя одну за другой затарившуюся или только готовую к этому группку покупателей. За углом начинается узкая тропинка, ведущая в лесок, целиком состоящий из засохших низкорослых деревьев. На каких-то ветках ещё висят листики, маленькие-маленькие, однако, в общем, складывается ощущение выжженной, омертвелой местности, каким и должен быть Волгоград – сухим, песчаным, забытым. Они идут прямо в лесок, я иду за ними. Солнце разбивается на тени и блики. Из-за чащи слышится людской шум. Смех, веселье. Иногда кричат. То ли от счастья, то ли от гнева, то ли от горечи. Это иное пространство, другое измерение, воплощённая фантасмагорическая константа, я не знаю, куда иду, лишь следую силуэтам впереди меня, что напоминает сюжет какой-нибудь средневековой саги, где рыцарь, соблазнившись вычерченным из ниоткуда обликом, идёт за ним вглубь магического леса; его ждут там чудеса, опасности, источник молодости, эликсир, любовь, смерть. Чего только не хранит магический лес. А этот лес – будто разбросанные кости, развеянный прах, остов мира, выпотрошенная земля.
