Пока методистка раздавала билеты, Максим Николаевич с почти не сходящей с лица улыбкой, из-за чего он напоминал кота, наблюдал за аудиторией; до определённого момента он молчал, словно чего-то выжидая, и в итоге спросил, не выбрали ли ещё ребята, кто из них будет старостой группы и профоргом. Студенты похмыкали, так ничего не ответив. Методистка, выдав последний билет, поддержала Максима Николаевича и предложила прямо сейчас выбрать старосту. Парни все как один отказались и от обязанностей старосты, и от обязанностей профорга. После короткого обсуждения к доске вышли четыре девушки, из которых в итоге должны были отобрать старосту и профорга. Стайка активно зашепталась, парни перед Кристиной бросили несколько фраз, парням на правом ряду было, похоже, по барабану, зато оставшиеся сидеть девушки заголосили в голос, стайка тоже подтянулась к обсуждению, скоро возник спор; сама же Кристина толком не понимала, к чему это предприятие, ей порядком надоело здесь находиться, она вспомнила, как с утра её посетила идея вместо университета отправиться на набережную, наверное, единственное место, благодаря которому ей в чём-то нравился этот город… Подняв голову из-за загораживающих обзор впереди сидящих спин, Кристина взглянула на кандидаток; почти все девушки держали перед собой сцепленные замком руки, одна только выглядела расслабленной, пальцы были не сжаты, а вяло цеплялись друг за друга, и её взгляд выдавал крайнюю заинтересованность в том, чтобы она стала старостой или профоргом; эту девушку среди других кандидаток выделял и внешний вид: одежда остальных претенденток держалась тёмно-белой гаммы, на ней же было абсолютно чёрное, лоснящееся на свету приталенное платье с короткой юбкой, открывающей прямые стройные ноги; девушка обладала худощавой, бестелесной фигурой и напоминала камышовую тростинку, по-своему изящную и грациозную даже в покойном состоянии, тростинку, которую почему-то захотелось в ту же секунду обнять, как бы защищая от случайного порыва ветра, и Кристина, слегка приподнявшись над стулом, сильнее приникла взглядом к лицу незнакомки с тем же успехом я могу до неё дотронуться, не понимая, что её влечёт к этой девушке с острыми, будто вытесанными из камня очертаниями лица, горбинкой на носу и тонкими, маленькими, бесцветными губами, из-за чего лицо в целом походило на эскизный рисунок, такой же неосязаемый, как и всё тело, настолько лёгкое, что оно с трудом избегало того, чтобы, как облако пара, бесследно раствориться в воздухе, равно как и разойтись призрачным эхом в памяти того взгляда, который захватил это проникнутое невесомостью тело – только плотное чёрное платье, вторящее изгибам талии и бедёр, как якорь, удерживало тело в реальности, воплощая его, словно одежда являлась единственно верным способом продлевать это тело в видимости, потому что само по себе оно обязательно рассеется вплоть до полной прозрачности, станет неуловимым для любой сетчатки, для любого представления; такое тело невозможно узреть, как и невозможно дотронуться до него. Кристина села обратно. Она поспешно отвела взгляд от девушки; с этой секунды каждое её движение обременено значением: незнакомка смотрит на неё – опрокидывает взгляд в распахнутый книжный переплёт я боюсь посмотреть потому что боюсь заметить как она смотрит на меня, поверхность тела ссыхается, превращаясь в страницы, на которых жесты не выражают, а выписывают отношения; тело теперь моделирует то, что может быть прочитано, в доселе бессмысленных действиях проклёвывается смысл, подверженный сильным колебаниям, поскольку никто ещё не отменял аберраций, характерных для процедуры толкования я не просто смотрю она не просто смотрит глаз больше чем взгляд возникает буква возникает относительность которой не было не будь буквы, можно сказать что-то не то: дёрнуть рукой или мотнуть головой, означаемое тут как тут, жест-знак сразу же исказит высказываемое, которое, стоит заметить, не присутствует нигде, кроме самой возможности искажения, – в любом случае, тело превратилось в словарь со скачущими дефинициями, асинхронным потоком знаков и значений, тело есть искажение и искажаемое, так что близок миг, что возникшая внезапно связь прервётся, чего Кристине не хотелось. Тень возрастала и вместе с тем наливалось свечением рождающееся чувство, на фоне которого сознание постепенно теряло возможности адекватного и критично настроенного восприятия реальности; объективный мир распадался на атомы, искажался, менялся, принимая абсурдные формы – мир, собственно, наполовину снял с себя маску той самой объективности, которую люди по привычке принимают за истину (а ведь истина и есть привычка, и Кристина будто вновь училась дышать, ведь дыхание, в свою очередь, является заученным движением, дыхание – привычка, искусственно привитая операция) чувство уже вспыхнуло уже возникло бытие чувства есть бытие молнии и ты внутри молнии как внутри той прослойки что протекает между субатомными частицами между волнами в сфере возможных событий удерживаешься неизвестной силой в той же бестелесности в которой пребывает это выдыхаемое пропитанное являющееся воздухом тело «нет я не могу» сказала она «так не бывает» из темноты раздавались грохоты и скрипы тех реакций, над которыми у Кристины никогда не было контроля и перед которыми Кристина постоянно пасовала, из закрытого сундука кто-то стучался, и очень сильно, она сама старалась покрепче запереться, обить стены пробковым слоем, чтобы не было слышно ни звука, тьма кружила и уплотнялась вокруг маленького огонька, которому не было никакого дела до того, что там происходит и кто стучится, однако незнакомка привлекала к себе всё больше и больше внимания, она произрастала из темноты, как будто находилась там с давних пор, спрятанная, как в чулане, и только сейчас выдался подходящий момент, чтобы выскользнуть на свет. Мальчик выдал свою влюблённость, плохой игрок, он тут же раскрыл все карты и стал беззащитным перед Кристиной мальчишка что есть сил рванул к заветному поражению ведь любовь соблазняет возможностью продуть партию эта уловка любви по убийству самого влюблённого коварная и невидимая ловушка, но она сейчас вела себя в точности так же: соблазн проиграть велик, однако проигрыш должен коснуться и победителя – фактически, проигрыш должен стать фатальным, катастрофическим для обоих игроков; проигрыш, который более значителен, чем победа, который сплющивает оппонентов в нераздельном комке сорванной партии; и Кристина понимала – она настолько паршивый игрок, что проигрыш её пшыкнет и уничтожится сам собой. Привет. Язык немеет, по голове будто саданули дубиной: перед глазами – тяжёлая поволока, а уши набиты ватой. Я смотрю на тебя, уже окольцованная тобой. Ты уже стала образом в моём сознании, ты мгновенно узнана мной, как грядущее событие, обозначенное знаменьем, ты как будто появилась из прошлого, хотя я никогда не видела тебя раньше и даже думать не могла, что когда-нибудь тебя встречу. И это мгновение, скоропостижное мгновение встречи, взрывается массивом и многословием истории, память с невероятной скоростью перестраивается, и восприятие сразу же обращается воспоминанием. Я смотрю на тебя, вспоминая, рисуя вновь твоё тело, выписывая твоё лицо; восстанавливаю его, как антрополог, по мелким деталям, из которых я как бы собираю единый генеалогический портрет, дабы выполнить твой образ в наиболее целом и завершённом виде, но завершить подобный образ равно высечь его и убить, потому что образ живёт только в процессе своей незавершимости. Я смотрю, вглядываюсь в тебя без конца, это есть моя речь. Как вор, Кристине держала в секрете ото всех эту вещь, суть которой оставалась недоступной в том числе самой Кристине; опасная вещь, прóклятая, которая обязательно должна навлечь беду и разделаться со своим очередным хозяином, вещь, которая больше, чем любое довлеющее над ней обладание, вещь, которая и есть обладание. Кристина боялась себя. По коже пробежала дрожь. На секунду ей показалось, что она видит себя со стороны и производит жалкое впечатление загнанного, побитого зверька, хныкающего и стонущего. Нужно скорее выйти из аудитории; картина того, как Кристина пересекает порог и оказывается в коридоре, дала некоторое облегчение, словно за дверью девушку ожидало спасение в виде освобождения от этого чувства, которое проникало в неё всё глубже и глубже и было упоительным, потому что, несмотря ни на что, оно подносило Кристине необъяснимое наслаждение, и незнакомка вновь и вновь обращалась к ней с неслышимым зовом ещё раз взглянуть на неё, чтобы окончательно завоевать Кристину. Ей хотелось быть завоёванной; сдать все позиции, сложить оружие, объявить капитуляцию, примкнуть к бестелесности, стать её адептом, её выражением, раствориться вместе с ней. Соблазн велик. Если раскрыться сейчас, поражение будет ничтожным. Секрет развеется в пыль. Чёрное платье блестит на солнце, видны швы и текстура поверхности. Что я чувствую сейчас? Дистанция между нами сократилась до масштаба прикосновения: обозримое превратилось в ощущаемое, и даже если лицо моё примет совершенно безмятежное выражение, а тело будет покойным, приосанившимся, если я положу руки на парту, как примерная ученица, вытяну и выпрямлю шею, если я смешаюсь и словно бы исчезну из виду, то всё равно буду обнажённой и открытой её взгляду. Влюблённый всё равно что меченый – метка горит и сверкает, человеку некуда от неё скрыться, ни один фон не сможет замаскировать влюблённого, если воспринимать фон как систему эквивалентов, сообщаемых каждой вещи, когда она примыкает и сращивается с фоном. Но в данный момент яркой, острой мыслью возгорается понимание, что охватившее меня чувство не подойдёт ни к одному бэкграунду, оно по-любому опрокинет и скомпрометирует его стилистику и структуру. Факт остаётся по ту сторону отрицания или принятия. Факт нельзя редуцировать до простейших элементов, его нельзя уничтожить. Мир – это сумма фактов. В остатке: всё, что человек выбрасывает из себя с целью доказать, что факт можно изменить. Короче, шлак. Подсчитывают голоса. В итоге выбрали её. Я жду момента, когда услышу её имя. Я вся внимание. Ничто для меня сейчас так не важно, как это имя. Мужик в деловом костюме спрашивает имя, проверяя по журналу. Анастасия. Я произношу его про себя, боясь, что секунду спустя забуду напрочь. А какая именно Настя? Их что, несколько!? Я оглядываюсь. Волнение вредит игре. Так скажет любой игрок в покер. Волнение разрушает лицо, эмоции выхлёстываются наружу. Сколько этих насть? дветричетыре или тут все тёзки? Тишина, отвечает она. Ударение на первом слоге. Я записываю имя и фамилию в своём воображаемом блокноте, как можно жирнее выделяя буквы, чтобы они глубоко отпечатались в памяти. Ударение на первом слоге. Похоже на магический обряд. Я записываю человека, меняю его настоящее существование на постоянство буквы. Не забыть: Настя, Настя, Настя, Настя, Настя. И так далее. Всё, вы можете идти. Кто это сказал?
