Как только стало ясно, что в РГГУ поступить не получится, мать решила отправить Кристину в Волгоград. Это было резкое, безапелляционное решение; слово подскочило, как молния, не собираясь терпеть никаких попыток его оспорить или низвести – не согласиться с этим словом было невозможно, разве что произнести столь же резкое и отрывистое словцо, однако дочь пошла на поводу у материнского ума, потому как сама не видела других вариантов. Она устала, она хотела, чтобы лето скорее закончилось, чтобы экзамены остались позади, чтобы голова больше не шумела и не болела, чтобы нервы выпрямились, перестав скручиваться в бараний рог при каждом упоминании вступительных испытаний и от родительских нагоняев я прямо золотой телец и молятся на меня как пинают что не мольба то удар выкрик и тому подобное Кристина всё ещё оставалась ребёнком: жизнь представлялась ей не более чем чередой определённых событий, влиять на которые у неё не было ни желаний, ни сил. С десятого класса начались разговоры, что необходимо совершить какой-то выбор выбери то выбери сё выбери это выбери так выбери сяк подумай надо сделать выбор сейчас бегут люди бегут бегуны по беговым дорожкам, что нужно прикладывать усилия, чтобы принятое решение воплотилось в действительность; разумеется, родительские нотации оставались в сознании дочери всего лишь нотациями, всего лишь словами, как и куча разных других мыслей, посещавших Кристину, когда школа уже подходила к концу. Казалось, всё будет продолжаться как прежде а ты не думала что в твоей голове слишком много безличных-неопределённоличных предложений как если бы ты вообще не жила на свете а все вокруг тебя порхают лишь бы дитятко было спокойно и могло размышлять-онанировать в своей скорлупе «заключите меня в скорлупу ореха, и я буду чувствовать себя повелителем бесконечности» зачем тебе кавычки? хватит прошу я со смеху умираю а! И всё же, когда она сошла с поезда на платформу и вышла через вокзал на площадь, совсем одна, Кристина испытала страх; она не могла объяснить ни его причины, ни его природы, она только чувствовала себя брошенным в воду человеком, который в мгновение ока разучился плавать. Это было что-то другое, это не было домом. В один момент стало тошно и тоскливо. Хоть вешайся. Стоит оказаться в незнакомом городе, как тут же глаза твои мигом обращаются на тебя саму, зрение лишается ума, зрение теперь безлично и оттого бесстрастно, и под началом такого бесстрастного взгляда, как если бы глаза вырвали из глазниц и всякая увиденная вещь заговорила из собственного небытия, ты сама становишься вещью, ты – это фон, отчуждающий тебя, однако же ты ему тождественна; всякая вещь открытое в себе равнодушие вещь-в-себе не непостижима она просто является аннулированным восприятием есть фон, и как фон поглощает вещь, так и вещь полностью выражает собой однотонное окружение; ровное, тихое, сама тишина, небытие, и глаз, вынутый из черепа, вращается среди небытия, этот взор не диктует и не причитает, не набрасывает на мир мысль, а выплетает речь из ничто как в том фильме помнишь а она помнила увидела когда-то и кадр заклеймил корку мозга выжегся прочным пятном лицо без кожи лицо без лица сверкают двумя точками глаза глаза без лица. Не страх даже, а яд, – растекается по телу, отравляя каждый орган вспомни-вспомни! эти люди на остановках эти массы эта масса-ожидание выскобленное человеческое существо вот как выглядят вещи как выглядит реальность (обожаемое родителями слово) и то самое забвение растекается как если вода превратилась в свет а свет отравляет воду превращает её во что-то другое и вода больше не плескается и не льётся но изливается не струится но сочится как песок шуршит-шипит липнет к коже Волгоград опротивел Кристине сразу же – то была встреча двух ненавистных друг другу лиц, – и давящий зной многократно усиливал эту ненависть. Дальше дороги нет, подумала про себя тогда Кристина; пусть родители были безумно рады, что дочери удалось поступить в ВолГУ, дочь не могла отделаться от мысли, что отныне семья ей чужая, словно до сих пор любимые ею люди в одночасье сорвали со своих лиц маски оказывается то были маски те лица-маски, открыв истину – а истина, в свою очередь, превратилась в кошмар. Кристине некому было об этом сказать рты цензурированы опечатаны заткнуты хочу говорить не получается сказать лепечу как ребёнок как во сне в том сне я хочу говорить а мать улыбается отец стоит на месте как вкопанный я хочу сказать но дыхание спёрло и горло заморозилось внутри Всё чужое, все – чужие, а Волгоград – абсолютно глухой, знойный, непроницаемый город. Солнце разъединяет людей, и те становятся пещерными жителями – каждый ютится в своём углу, в своей пещере – камере обскура. И неужели все это чувствуют? Глядя на лица, такого и в голову не придёт. Все ведут себя как ни в чём не бывало. Мама с папой, Света? Неужели все подвластны этому чувству? Все, кто распрощался с детством, – они, наверное, тоже прошли через это, через то самое событие, когда маски были сорваны? В это время Кристина начала курить. В школе она держалась подальше от курилок, курильщиков, от сигарет, от компаний а сиги всегда собирают людей вместе. В июне ей уже исполнилось восемнадцать, так что никаких проблем не возникало, чтобы в ближайшем ларьке взять себе пачку синего LD или Winston. Стратегия была следующая: Кристина отпрашивалась у Светы на прогулку и, взяв это за привычный маршрут, шла в сторону «Мана», порой забредая во дворы и каждый двор чем-то отличался от другого он обязательно отличался своеобразием хоть по сути все они были одинаковыми. Сперва от сигарет кружилась голова, нечто сдавливало виски и шумело в ушах, ноги слабели, становясь ватными, и каждый шаг словно бы следовал в пропасть, в облако, в пустоту, но с течением времени Кристина пристрастилась к куреву. Я одна. Эта мысль уже не казалась ей столь ужасающей. В ней даже угадывались нотки будущего триумфа, будто одиночество, глубокое, как колодец, и такое же непроглядное, перестав быть причиной страданий, являлось теперь едва ли не самой главной привилегией. Мне не нужен собеседник. Страх при этом никуда не исчез, и всё же, не смотря на это, Кристина была спокойна, потому что не нужно говорить об этом с родителями. Она была уверена – они не помогут, пусть помыслы их будут чисты, а сердца преисполнены добротой. Дети не хотят взрослеть тогда, когда они уже повзрослели; так заключила для себя Кристина. Незаметно для себя девушка превращалась в философа, но этой философии, как и любой другой, цена была грош. Мир не останавливается; ребёнку понять это трудно понимание будет стоить многого фактически понять это значит лишиться детства рвануть в неизвестную сторону всё зависит от меня всё зависит от меня волшебные слова притча во языцех, для взрослого же данный тезис остаётся единственно ясной и доходчивой мыслью, даже не мыслью, а горьким напоминанием, потому что мир уже ушёл, уже всё прошло, все опоздали, идут на остановку и ждут ха-ха вот олухи! стоят и ждут, будто всё вернётся и будет как прежде в самом деле будет как прежде сиди как та женщина-психопат белая безропотная молчаливая слушает как мир не останавливается двигается Движение – ветер, и ветер разгоняет облака, либо же сбивает в кучу. Избыток пространства только гипостазирует движение, выводит его в абстракцию, делает видимым, так движение лишается смысла, так человек превращается в философа. Развеять, унести, подхватить, вознести – это ветер, сумасбродная сила, невидимая, однако же дающая о себе знать в особых знаках: в качающихся ветвях, в вое меж старых рам; в шёпоте, в крике. Ветер может одарить тебя потоком свежего воздуха, а может задушить, влезть в горло перекрыть дыхательные пути так что ты не сможешь и слова произнести пока лучатся улыбки пока другие говорят потому что ветер их одарил словами мир не останавливается
