Несколько раз, до объявления результатов экзамена, Валя приезжала ко мне. Понимая, что внаглую пользуюсь родительской заботой, я чувствовал поднимающийся во мне бунт. Сложно сказать, против чего я бунтовал; меня притягивало само ощущение бунта, его яростная сила, направленная на очень смутный, почти неуловимый предмет. Целые ночи мы проводили в постели. Из настежь раскрытых окон виднелся чёрный, беззвёздный небосвод, будто планету накрыли крышкой; все горожане – игрушки, убранные перед сном в ящик, но, как известно, поистине ребёнок одушевляет своих солдатиков, кукол, машинок не во время игры, а во сне, когда он оставляет эти игрушки без внимания; образы того, как эти вещи живут своей жизнью в этом самом ящике, пока не наступит рассвет, намного значимее для детского сознания, чем иллюзорные попытки оживить их днём. Это великая загадка детства, и я думал о ней, чувствуя, как проникает в комнату свежесть ночи вместе со звуками города, что сливались в неразличимый шёпот далёкого, непознаваемого явления, претворяясь акустическим эквивалентом дрожащей кромки горизонта. Валя лежала рядом и рассказывала о себе. Она любила рассказывать о себе, и я чувствовал в этом определённое удовольствие; чужая жизнь разворачивалась передо мной, как страницы рассказа, и при всей видимой наготе и откровенности я оставался отстранённой, неприкосновенной фигурой – я был слушателем, был судьёй, и Валя не видела в этом ничего противоречивого, скорее всего, её устраивала подобная ситуация. Сыпались одна за другой истории о детстве, о родителях, о том, как они развелись, когда ей было пять, как она жила и живёт одна с матерью и временами видится с отцом. Честно говоря, мне не по силам представить, как ребёнок может расти в распавшейся семье. В один момент открывается факт, что мир не ограничивается родом; рвутся корни, и человек оказывается подвешен в пустоте, не понимая, что происходит вокруг; мама с папой больше не представляют собой единой картины мироздания – наступает царствие раскола, раздираемого с обеих сторон интересами не родителей, а обыкновенных людей, что до сих пор не решили ещё, что делать им с собственной жизнью, напрочь позабыв, что уже породили новую. Валя, судя по всему, такими вопросами не задавалась. Или же пыталась заглушить их бесконечной болтовнёй о собственных воспоминаниях, о том, как она целовалась с девчонкой из соседнего класса, или как впервые занялась любовью в пятнадцать лет, предварительно напившись водкой, дабы побороть страх перед событием, которого, тем не менее, искренне желала. По сравнению с ней я казался себе эмбрионом, выращенным в условиях, в которых выращивают бройлеров – всё правильно, всё чисто, продукт готов. Разумеется, никуда не делись эзотерические измышления, как Валя ведёт специальный календарь, где расписаны все ходы планет и светил, как она бродит по закоулкам собственного бессознательного, пока находится во сне; кажется, никакая из сторон жизни не может избежать её пристального взгляда, и в чём-то я даже завидовал ей, ведь для Вали жизнь являлась скорее приключением, все неожиданности которого она встречала с диким вострогом, в то время как для меня жизнь была сведена лишь к перечню необходимых задач, и если находилось хоть одно несоответствие или отклонение от заданного курса, я начинал паниковать. Как с тобой. Когда мы были вместе, я паниковал, старательно пряча волнение. Разорванные нити, кукла без кукловода. Всматриваясь в глухой московский небосклон, я думал, что по-настоящему кукловод остерегается своих кукол в тот момент, когда оставляет их одних, запирает в ящике после представления; вещь, которая, казалось бы, полностью подчиняется твоей воле, таинственным образом оживает, и в ночи меня посещали те чувства, что оставались непостижимыми в детстве – моё сознание обнаруживало себя среди оставленных без внимания игрушек; осматриваясь, я постепенно понимал, что сам являюсь одной из этих пластмассовых штуковин, которой придётся играть роль спасителя или злодея в дневной игре, придётся терпеть манипуляции, что безуспешно стараются придать моему закостеневшему телу одухотворённость, как если бы я стал взаправдавшним существом. Ты ведь тоже кукла, хотел я сказать Вале, тобой тоже управляют. Но её не устраивали такие объяснения. Факт того, что её жизнь не принадлежит её собственной воле и собственным решениям, оставался непознаваемым для неё; Валя попросту не видела очевидного, что несколько пугало меня: поступать так, как хочешь – это страшно. Ты не знаешь, чем обернётся твоё решение, и, что важнее, это решение обрушит на тебя ненависть тех фигур, что стоят за твоей душой.
