Не успел кузнец ответить, как Василь заметил инструменты, по-прежнему разложенные на замызганной тряпке. Василь подошел к ней, присел на корточки. Взял в руки стальной костыль, повертел в руках, положил на место. Провел руками по кандалам, попробовал на остроту лезвие пилы.
— Так, так… Справно — встал, выпрямился, — ну что, давай?
Кузнец понуро стоял.
— Уволь, барин, сил нет. Не сдюжу. Больно силен он.
Кузнец закончил говорить и обернулся в сторону Силина, ища поддержки.
— Ну нет, так нет. Подсобишь тогда.
Василь сказал это легко, как будто был даже рад такому ответу. Скинул кафтан прямо на землю, быстро засучил рукава рубахи и спрыгнул в могилу.
— Кол подай мне. И молот.
Кузнец молча принес инструменты.
— Ну что, пан Савелий, зачинамы!
Он приставил кол к груди Савелия в районе сердца, занес молот и, примерившись, опустил его вниз. Последовал глухой удар. Кол пробил плоть и пронзил сердце упыря.
Крик эхом отбился от высокого потолка светелки Анны. Она закричала тяжело и надрывно. Так, как будто это ее сердце пронзил раскаленный стальной стержень! Мука исказила ее лицо. Она задышала часто, как выброшенная на берег рыба. Служанка без спроса вбежала в покой барыни. Увидела ее извивающееся от муки тело. Приблизилась и заметила искаженное гримасой боли лицо. Тут же ужасе отстранилась от нее.
— Барыня, барыня, — заверещала девка.
— Про-о-очь, — зарычала Анна как раненый зверь, — про-о-очь.
Девушка опрометью бросилась бежать и с грохотом захлопнула дверь в опочивальню. Анна рухнула на деревянный пол, как скошенные колосья надают под серпом. Стальной прут в груди провернулся и остановился. Потом удар. Тяжелый, проламывающий ребра. Такой, что сломанные осколки вонзаются в легкие, разрывая их на части. Так она узнала, что упырь и обращенный им человек, связанны не только кровью и темной жизнью, но и болью, и смертью.
Каждый вздох давался ей с трудом. Потом ее как будто перевернули, уткнув лицом в подушку. Так, что нечем было дышать. Но подушка была жесткая и твердая. И пахло от нее могильной землей. Ее руки заломились за спину. Острый нож подрезал ей жилы на руках и ногах. Руки и ноги заковали в узкие кандалы. Она уже не могла кричать, не могла плакать и звать на помощь. Ноги и руки не слушались ее. Боль, мучительная, обжигающая. Это все, что ей осталось. Она могла только стонать. Глухие, чуть слышные звуки слетали с ее посеревших губ. В голове, как набат, размалывая голову гулкими ударами, загремели слова на незнакомом языке:
— Exorcizamus te, omnis immundus spiritus…
Анна не знала этого языка, но понимала каждое слово. Каждый звук молитвы, как острый крючок, рвал ее плоть, сливаясь в одну бесконечную пытку.
— Изгоняем тебя, дух всякой нечистоты, всякая сила сатанинская, всякий посягатель адский враждебный, всякий легион, всякое собрание и секта диавольская, именем и добродетелью Господа нашего Иисуса…
Молитва продолжала терзать ее душу и плоть, как вдруг сквозь боль она почувствовала чье-то присутствие. Родное, знакомое.
— Изыди, сатана, измыслитель и хозяин всякой лжи, враг спасения человеческого. Освободи место Христу …
Это Савелий. Убитый Силиным, оживленный ее любовью и убитый снова. Теперь уже навсегда. Обреченный на вечный ад и муки. Он уходил, уходил сам и тянул ее за собой.
— Смиренно пред величием славы Твоей молим, да благоволишь освободить нас властию Своею от всяческого обладания духов адских, от козней их, от обманов и нечестия и сохранить нас целыми и невредимыми.
Нет… Она не уйдет. Это ее любовь вызвала к жизни Савелия, и ради этой любви она будет жить. Жить и мстить. Анна уцепилась за эту мысль, как за спасительную соломинку… Да, да… Она не уйдет вместе с любимым. Только после того, как она заставит страдать всех причастных к его смерти. Так, как страдает сейчас она. В какой-то момент ей показалось, что Савелий не хочет этого. Она почувствовала, что он хочет забрать ее вместе с собой… Но нет, любимый. Не сейчас. Потом. Позже.
— Per Christum Dominum nostrum. Amen.
Последние слова молитвы упали как расплавленный свинец на беззащитную кожу. Анна снова застонала. Ногти зацарапали по полу, руки и ноги свело судорогой. А потом тяжелый камень вдавил ее в небытие.
— Per Christum Dominum nostrum. Amen, Per Christum Dominum nostrum. Amen
Василь повторил латинскую формулу трижды и на этом закончил молитву. Сдул кусочки земли, попавшие между страниц молитвенника, бережно закрыл книгу и положил в карман. Потом вылез из могилы и отряхнулся. Бросил молот на землю. Кузнец недоверчиво зыркнул на него, поднял молот и отошел в сторону.
— Стой. А закапывать кто будет?
Кузнец остановился. По его лицу читалось, что возвращаться ему не хотелось.
— Не правильно все это, не так надо было, — выпалил он быстро и с вызовом глянул на Василя.
— О-о-о, пан кузнец набрался сил, — Василь говорил с улыбкой и беззлобно, — ну, а что пан сам не захотел?
Кузнец молчал. Хотел что-то ответить, но, видимо, даже самому невысказанные слова показались неубедительными. Только досадливо сплюнул.
— Закапывай.
