— Я сам не очень понимаю. Если верить барону Гро, китайские пушки были развёрнуты к бою, правительственные войска Сэн Вана приложили все силы для упорного сопротивления, защищая подступы к столице через Чанцзявань, но французы "лихо опрокинули" маньчжуров и овладели всеми их орудиями, а это около восьмидесяти стволов, взяли одно за другим все укрепления.
— Враки! — с мужицкой прямотой сказал хорунжий Чурилин.
— Чепуха на постном масле, — выпалил Шимкович.
— Барон объяснил, что французы развели роты на большие интервалы и вывели всех солдат на первую линию, не оставив ни второго эшелона, ни резерва, — сказал Баллюзен.
— И какова же была численность их артиллерии? — спросил у него Лихачёв с таким видом, словно тот пытался утаить важные сведения.
— Барон утверждал, что в первой стычке участвовали пятьсот пехотинцев, шесть нарезных полевых орудий и восемьдесят всадников — эскадрон сикхов. У китайцев же было до двадцати тысяч.
— Заметьте, — воскликнул Игнатьев. — Всадники — индусы. Пехотинцы, я уверен, тоже. Англичане — природные трусы. Отсюда их жестокость и их зверства. Единственная их заслуга — они умеют отступать: достойно и без паники. А всё оттого, что мы знаем: бегут с поля боя, а резервы всегда отступают.
— Но моряки они хорошие, — подал голос Лихачёв. — Сражаются умело.
— Если верить барону, — выдержал паузу Баллюзен, — то французам повезло: сахаристое просо скрывало большие промежутки в цепи наступавшей пехоты. Китайцы испугались мнимого превосходства союзников и повернули вспять. Остатки их славного воинства мгновенно рассочились. Одни засели в камышах, другие затаились в близлежащих рощах, а третьих видели в канале — по воде плывут трупы.
— Покончили с собой? — робко спросил Шимкович.
— Прыгали в воду, с целью утонуть.
— Бедняги.
Все невольно замолчали.
— Что будем делать? — Спросил офицеров Игнатьев.
— Продолжать движение, — как старший по чину первым ответил Лихачёв.
Баллюзен кивнул.
— Согласен.
— А вы что думаете, господин хорунжий? — спросил Николай у командира конвоя.
— Сидеть и не рыпаться! — с неожиданной резкостью встал со своего места хорунжий и громыхнул сдвинутым стулом. — Я лично отвечаю перед государем императором за безопасность посольства и за вашу жизнь, ваше превосходительство, — он посмотрел на Игнатьева. — Куда мы лезем? К чёрту на рога? Чанцзявань горит, в нём масса мародёров, господин капитан их правильно определил: бандиты. Разве я могу, имея в подчинении всего двенадцать сабель, оказать достойное сопротивление врагу? А вдруг Сэн Ван ударит с флангов, предпримет контрнаступление, тогда, куда и как? Нет, я за то, чтобы остаться здесь. И так надысь едва не подпалили.
— Действительно, — заёрзал на стуле секретарь Вульф и озадаченно потеребил свой нос, сложив пальцы прищепкой. — Опасно и весьма. В данном вопросе я полностью на стороне хорунжего, — он зачем-то снял очки и сунул их в кармашек сюртука. — От Хэсиву до Чанцзяваня, в сущности, недалеко. Можно поддерживать сношения с бароном через господина капитана. — Он с подчёркнутой вежливостью указал на Баллюзена.
— Я не против, — сказал тот и посмотрел на Игнатьева; в самом деле, зачем рисковать?
Игнатьев задумался. Одни мечтают о попутном ветре, другие — о безопасной гавани. И лучше мечтать о том, о чём мечтает большинство. Людям это понятно. Разумеется, мечтать о своём благополучии никому не возбраняется, это необременительно, если судить со стороны, а вот делать... делать своё дело вопреки общественным поползновениям, вопреки здравому смыслу, это всегда опасно, это грозит не только отчуждением, но и побиванием камнями. — В конце концов, — вывел его из задумчивости голос Лихачёва, окрашенный лёгкой обидой, — нас не двенадцать сабель, а гораздо больше, господин хорунжий. Вы забыли, что с нами, — он показал на сидевшего рядом лейтенанта Елизарова, — двадцать четыре матроса, а это, знаете ли, сила!
— И немалая, — добавил Попов, молча сидевший в сторонке.
— Вот! — с благодарностью посмотрел на Лихачёва Игнатьев и улыбнулся Попову. — Это то, что я хотел услышать. Нас гораздо больше и мы все бойцы. Это во-первых. А во-вторых, не стоит забывать, что полководцы знают, как вести войну, но война об этом не догадывается. У неё свой взгляд на логику событий. Как говорят солдаты: "Ежели что, так и гоп, а доведись, так и гопнешься".
— Солдат в окопе от земли мудреет, — негромко сказал Баллюзен, и все посмотрели в его сторону. — Она, матушка, всему научит, ума-разума прибавит.
— Так всё и происходит, — снова заговорил Игнатьев и встретился взглядом с хорунжим. — Китайцы, союзники что-то там решают, а война идёт своим путём. Поэтому, — не давая никому возможности протестовать, а начальнику конвоя в первую голову, тоном старшего заявил он, — приказываю: выступать! Побудка — в четыре часа. Караулы усилить. — Он вынул карманные часы, посмотрел на циферблат: было двенадцать минут первого и тихо объявил: — Отбой.
Кто-то облегчённо вздохнул. Кажется, хорунжий.
