Сидеть в носилках было неудобно, спина и ноги затекли, но роль могущественного сановника, равного по своему положению чуть ли не самому богдыхану, требовала игры всерьёз: принуждала рядиться в чужие одежды. Люди пасуют перед очевидным, слепнут. Явленное выше доказательств. Если бы человек был устроен иначе, на подмостках тщеславия, кроме вековой пыли, давно бы ничего не было: отпала бы нужда казаться, а не быть. Мировой театр опустил бы занавес, а кукловоды разбежались. Суфлёры научились бы молчать; актёры — жить: реальной честной жизнью. Но... всё пока что остаётся на земле по-старому. Народ инстинктивно страшится лицедейства, его дьявольского своеволия, издёвки над глубинным смыслом жизни, чего нельзя оказать о власть имущих, о притязающих на власть. Сытый не любит смотреть на голодных, здоровый на калек, в то время, как самодовольство упивается видом чужого несчастья. И сейчас, мерно покачиваясь в пышном паланкине, Игнатьев, по идее, должен был испытывать ни с чем несравнимое блаженство, глядя на разорённые деревни, порубленные сады, чадящие костры и пепелища, а пуще всего упиваться видом несчастных жертв войны, блуждающих, как зыбкие и мертвенные тени среди руин когда-то милых очагов. Повсюду тлеющие угли, осколки битого стекла и крошево дешёвой черепицы. Тысячи колёс, десятки тысяч копыт и солдатских ботинок, испохабили мирную землю Китая, втоптали в неё радость. Люди загадили жизнь, откликнувшись на зов войны, на её бешеную страсть к чужому горю, крови и наживе.
— Китайцы топят своих жён в колодцах, а родителям и детям перерезают горло, — услышал Николай голос своего секретаря, и это замечание Вульфа вывело его из состояния задумчивости.
— Такова реальность, — проговорил ехавший рядом с ним на вороном жеребце Татаринов. — А реальность понимают в этом мире только воины, да, может быть, ещё торговцы. Все остальные думают, что понимают.
— Вы хотите сказать, — раздражённо хмыкнул Вульф, наезжая своей низкорослой кобылой на одного из носильщиков и почти упираясь в его спину носком сапога, — что люди, подобные мне или вам, чужды реальности, не знают её сути?
— Я хочу сказать, — с ноткой упрямства в голосе ответил Татаринов, — что ни те, кто понимает реальность, ни те, кто думает, что понимает, не имеют преимущества перед реальностью.
— Это ещё почему? — сапог Вульфа упёрся в спину носильщика, и тот ускорил шаг.
— Реальность всякий раз иная, — слегка, придержал своего жеребца Татаринов, заметив, что носилки покачнулись. — Вы вот и сейчас не понимаете, что ваша лошадь наезжает на носильщика, сбивает его с ритма.
Вульф недовольно покосился на семенящего рядом китайца и презрительно свёл губы.
— Было бы что замечать.
Встретившись взглядом с Игнатьевым, он резко осадил лошадь.
— Извините, ваше превосходительство, заговорились.
Игнатьев понимающе кивнул. Что-что, а реальность действительно очень изменчива. Здесь он с драгоманом полностью согласен. Взять того же Вульфа. Внешне угрюмый и, как многим казалось, неуступчивый, он довольно быстро соглашался с противоположными взглядами, причём, поражавшая всех его мрачность сменялась неким подобием угодливости и даже подобострастия, хотя он и любил повторять, что "люди редко ценят ум, но ещё реже — преданность". Людям вполне хватает льстивой угодливости и откровенного холуйства, так как жизнь приучила их к тому, что человек, вызывающий сострадание, зачастую не стоит этого чувства, являясь либо хорошим актёром: плутом, либо философом, осознанно и благотворно для себя страдающим. Последние, как правило, великодушны и разумны, а разумные, как известно, удачливы. В большинстве своём люди малодушны и вследствие этого несчастны, угрюмы, озлоблены. В своём несчастье они агрессивны. Не хочешь, да скажешь: "Ничто так не пьянит, как собственная глупость". Вот уж верно: кому не нужно ничего, тот истинно богат. А кто завистлив, тот несчастен. Барон Гро завидует богатству лорда Эльджина, а лорд Эльджин завидует премьер-министру Пальмерстону, сумевшему использовать своё влияние на королеву в целях личного обогащения. Но и Пальмерстон, в этом Николай уверен, глубоко несчастный человек, если его жизнь сосредоточилась на банковских счетах. «Скажи мне, где твоё сокровище, и я скажу, где твоё сердце». Древние, как всегда, правы. Они искали Бога в себе и вовне, а искательство, известно, хорошо вознаграждается. Главное, знать, что искать. Где глубина познания, там глубина открытий.
Игнатьев упёрся руками в сиденье, переменил позу, глянул на часы. Без пяти десять.
— Лев Фёдорович, — окликнул он Баллюзена, ехавшего верхом по его правую руку рядом со Стрижеусовым. — Чанцзявань скоро?
— Минут через пятнадцать, — ответил Баллюзен и указал рукой на видневшуюся впереди тутовую рощу. — Сейчас лесок проедем, с горки спустимся, а там уже и он.
Сказанное подтвердилось.
Они миновали рощу, спустились с небольшой возвышенности, переехали чудом уцелевший мост с охраняющими его четырьмя каменными тиграми, и, обогнув разорённое кладбище, въехали в Чанцзявань — разбитый и опустошённый, чёрный от недавнего пожарища.
