Что «я»? Розалинда запоздало поняла, что надо было всё-таки репетировать. Пока слова не находились, она оглядела Томми с головы до ног и обратно, как старый друг оглядывает друга, с которым давно не виделся.
– А ты вытянулся. Сантиметров на пять, да?
– Ага.
– Тебе бы ещё немного поправиться.
– Ага. – Он затолкал в себя последний кусок бутерброда. – Может, всё-таки хочешь чего-нибудь? Постой здесь, я сбегаю принесу…
– Нет, спасибо. Я ничего не хочу.
– Тогда зачем пришла? – задал Томми вполне резонный вопрос.
Розалинде вдруг ужасно захотелось попросить его, чтобы он надел на голову колпак от какой-нибудь лампы. Но она всё же взяла себя в руки и начала:
– Я просто…
Тут на втором этаже зазвонил телефон.
– Мам, не снимай трубку! – крикнул Томми наверх.
Но миссис Гейгер, наверно, его не услышала: она уже спускалась по лестнице с телефоном в руке.
– А, Рози, – улыбнулась она. – Как приятно всегда тебя видеть! Ты как будто ещё больше похорошела – румянец во всю щёку.
– Мам, опять? – спросил Томми, указывая глазами на телефон.
– Да, милый, опять она. Трилби. – Вручив сыну телефон и помахав на прощание Розалинде, миссис Гейгер отправилась обратно на второй этаж.
Пока Томми говорил по телефону, Розалинда стояла, разглядывая трещинки на потолке, и терпеливо старалась не слушать. Хотя слушать, в общем-то, было нечего: говорила одна Трилби, Томми только несколько раз промычал в ответ что-то невразумительное. Нажав на отбой, он смущенно обернулся к Розалинде.
Вот теперь она знала, с чего начать разговор.
– Значит, Трилби. И часто она звонит?
– Ну, звонит.
– Представляю, как тебе это уже надоело.
– Да нет, – ответил Томми, и его лицо, как Розалинда потом объясняла Анне, вдруг стало похоже на каменный лик какого-то из президентов с горы Рашмор[26].
Но это она объясняла потом, а в тот момент ей хотелось только одного – поскорее закончить неприятный разговор, поэтому она не обратила внимания ни на ответ Томми, ни на каменное выражение его лица и продолжала гнуть свою линию.
– Надоело, не спорь! От неё же не спрячешься: мало того, что на тренировки является, так ещё и домой названивает, юбилеи какие-то устраивает,
– Этсете… чего?
– Ага. – Он скрестил руки на груди и стал похож на всех четырёх каменных президентов сразу. – А ты что, ревнуешь?
– Ревную? Тебя? К Трилби? – изумилась Розалинда его непроходимой тупости. –
– Тогда какое тебе дело?
– Никакого. Ты прав, абсолютно никакого. Это твои проблемы, они меня совершенно не волнуют. Я так и сказала Нику, а он…
– Ах, Нику. Так вы с Ником обсуждали мои дела? Мой весь из себя идеальный брат… и вся из себя идеальная Розалинда… решали за меня, как мне жить? Вот уж это я точно терпеть не собираюсь! – Томми сорвался с места, шумно топая описал круг по прихожей и снова остановился перед Розалиндой с явным намерением испепелить её взглядом.
В тех редких случаях, когда Розалинду доводили до крайности – а именно это, как считала сама Розалинда, с ней только что произошло, – она тоже могла испепелить кого угодно. Поэтому она немедленно обратила испепеляющий взгляд на Томми, два испепеляющих взгляда скрестились – и это было жуткое, убийственное зрелище. А поскольку ни один из скрестивших взгляды противников сдаваться не собирался, они бы стояли и стояли так сто часов подряд – если бы из кухни не высунулся жующий Саймон.
– Слушай, Гейгер, у тебя там арахисовое масло кончается, – сказал он, но вдруг умолк и втянул голову в плечи: сразу два убийственных испепеляющих взгляда обратились на него. – Ладно, я пошёл.
Когда Саймон убрался обратно на кухню, Розалинда почувствовала, что у неё не осталось силы во взгляде. И слов тоже не осталось. Какая же она была дура! Дура, что начала этот разговор, дура, что дала слово Нику, – кругом дура.
– Извини, Томми, – сказала она.
– Да пожалуйста.
– Я пойду.
– Ага, давай, – сказал он. – Иди.
И силы во взгляде у него ещё было предостаточно.
Понимая, что ни за что не сможет пройти ещё раз через кухню с футболистами, Розалинда развернулась и вышла из прихожей прямо на улицу. И хотя она совсем не собиралась хлопать дверью, она всё-таки хлопнула дверью.
Джейн считала, что без трагических дней в жизни вполне можно обойтись. Она, например, никогда не устраивала трагические дни Сабрине Старр. И Радуге тоже – ну, не считая того дня, когда жрец чуть не вырезал ей сердце. Но ведь он его не вырезал! И, кстати, вторая половина того же дня прошла у Радуги просто замечательно: все считали её героиней, и даже Койот в конце концов сообразил, что он, оказывается, влюблён в Радугу, а вовсе не в её сестру.
