После третьего гудка трубку сняли, и Пенелопа услышала немного простуженный голос матери.
– Мама, – сказала она ни вопросительно, ни утвердительно, ибо глупо спрашивать родную мать, она ли это, да и утверждать, что это она, бессмысленно, скорее слово «мама» – своеобразный пароль, ведь объявить: «Это я, Пенелопа», тоже сущая нелепица, кто же представляется родной матери. Так что Пенелопа произнесла кодовое слово, секунду помолчала, чтобы дать время на идентификацию своего голоса и продолжила: – Что вы делаете?
– Играем в нарды, – ответила мать, как и следовало ожидать. – Ты где?
– У тети Лены. Кто выигрывает?
– Я.
– Это ужасно. Как папа? Кричит? Ругается?
– Моментами.
– Посуду не бьет?
– Пока нет.
– Спать не собираетесь?
– Какой уж тут сон, – вздохнула Клара, и Пенелопа чисто машинально задала дежурный вопрос:
– Мне никто не звонил?
– Звонил.
– Кто?
– Не знаю. – Видимо, отец ей что-то подсказал, и она спохватилась: – Ах да, даже двое звонили. Один вроде Армен.
– Армен?!
– А что такого?
– Он же в Карабахе.
– Тогда не Армен, – согласилась Клара с разочаровавшей Пенелопу готовностью. – Я просто подумала… Голос мужской, слышно было плохо. Называться никто из твоих приятелей не помышляет, о том, чтобы здороваться, и речи нет…
Пенелопа решила проигнорировать град булыжников, прибивший ее ухоженный огород.
– Ясно.
– А как тетя Лена, дядя Манвел, Лусик?
– Лучше некуда. Лусинэ отмечает день рождения.
– Как?!
Наступила короткая пауза, потом до слуха Пенелопы донесся сердитый голос матери, распекавшей отца. Надо заметить, что семейные даты находились в ведении папы Генриха, хранившего их все до одной в своей уникальной памяти, из которой не выпадало ни циферки. Он способен был вдруг назвать некое число, допустим, восьмое августа 1972 года, и пояснить, что именно в этот день они всей семьей поехали отдыхать в Гагру, или просто сказать за завтраком: сегодня семнадцать лет назад я в пятидесятый раз спел Риголетто. Посему ему и надлежало вовремя ставить Клару в известность, например, о дне рождения ее же сестры или годовщине смерти матери. «А какое сегодня число?» – спросил Генрих. Клара дату назвала – чего только не знает эта женщина, – и тогда Генрих авторитетно подтвердил, что да, день рождения Лусинэ, ошибки нет. Пенелопе эти переговоры надоели, и она буркнула:
– Ладно, пока.
– Погоди, – возмутилась Клара. – Скажи, когда придешь.
– Не знаю, – уронила Пенелопа небрежно. – Когда-нибудь.
– Темно же, – запричитала мать. – Упадешь в яму, сломаешь шею. Хулиганы нападут, ограбят, убьют…
– Если сломаю шею, уже не убьют, – возразила Пенелопа и рассердилась: – Хватит меня занимать, тут день рождения, а не день выслушивания телефонных разговоров.
– К тому же пирожные сейчас кончатся, – вставил Вардан, перекладывая себе на тарелку очередное – четвертое или пятое – произведение Клары.
– Все пирожные слопали! – всполошилась Пенелопа. – Перестань отвлекать меня, о женщина!
– Пирожные? – печально переспросила Клара. – Ну хорошо, иди ешь. Поздравь от нашего имени Лусик.
– Давай я позову ее к телефону.
– Не надо. Девочке может стать неловко, что она нас не пригласила.
В этом была вся Клара. Гордая. Пенелопа положила трубку и устремилась дегустировать пирожные. Ты ведь уже… – напомнила она себе и нетерпеливо отмахнулась – ладно, ладно, не дегустировать, просто лопать, лопать и лопать… Кто же это звонил, а? Не Армен же, в самом деле? Какой Армен, Армена нет, исчез, испарился, сгинул, сложил кости в неведомых далях… Странное выражение – сложил кости. Почему сложил, где, как? Наверно, как оружие складывают – поднял руки кверху, проговорил непослушным языком «сдаюсь» и сложил кости к ногам Всевышнего… Всевышний – это, надо понимать, тот, кто всех выше? Ростом или по положению?
– А как Ано? – спросил Вардан, удовлетворенно откидываясь на спинку стула и поглаживая себя по животу. – Не звонит?
– Почему не звонит? Сегодня звонила.
– Ну и как? Что у них нового?
– А ни фига, – сообщила Пенелопа, принимаясь за второе пирожное. – Впрочем, что-то было… Ах да, они продали сценарий.
– Какой?
– А черт его знает, – сказала Пенелопа беззаботно. – Этот Ник носится с тысячей идей, нашел, наверно, спонсора на какую-нибудь. Москва ведь нынче набита армянами-миллионерами. Они… – Пенелопа пустилась было в рассуждения о прохвостах-армянах, сколачивающих там и сям состояния, но Вардан не дал ей отклониться в сторону.
– А что за идеи? – спросил он терпеливо.
Пенелопа всплеснула руками.
– Милый мой! Он же мне не докладывает. Раз нашел спонсора-армянина, значит, что-то на армянскую тему.
– А он нашел спонсора-армянина? – Вардан был невозмутим.
– Да не знаю я! Конечно, не нашел. Никакой армянин никогда не даст ему ни копейки. Он хочет, чтобы фильмы на армянскую тематику были на европейский лад. Изящные, остроумные, ироничные. А наши ведь привыкли, что об Армении надо непременно повествовать с надрывом, трагедийно, бия себя в грудь, вырывая волосы и обливаясь слезами.
– И правильно, – вставила Мельсида. – У французов история веселая, пусть они и острят. Изящно и иронично. А у нас трагическая.
