Мы запнулись взглядами, я то есть запнулся. Забавно так, я уже не раз замечал эту штуку с девчонками. Едешь в метро, напротив сидит какая-нибудь, переглядываетесь, ты ее не видишь, она тебя не видит, трясетесь и смотрите друг на друга, как тигры, сквозь то есть. В точку в метре за затылком, глаза, как протезы. Девчонки здорово научились делать такие гладкие глаза, скользят этими глазами вокруг, перекатываются, как ртуть, не спотыкаются, а у некоторых вот нет, по-другому. На секунду зацепишься – и как в бездну…
– У вас есть кубинские сэндвичи? – отец подозвал официанта. – Мы бы хотели попробовать…
Он говорил по-испански, но что-то я начал понимать, хотя толком не слушал, смотрел.
Флейта сбилась и отстала, женщина с гитарой взглянула на девушку с косичками неодобрительно, флейта бросилась догонять. От этого вся песня посыпалась, и, чтобы это не стало слышно, тетки запели громче и затрясли подмышками шибче.
Я опять стал смотреть на девушку, чтобы она поглядела на меня, чтобы поняла, что я не хотел ее смущать, но она старательно прикрывала глаза.
Флейта подтянулась.
– И чтобы не дольше двадцати минут, – сказал отец официанту и тут же перевел мне. – Сказал ему, что три часа ждать не собираемся.
– Ага, – ответил я.
– Что так паршиво-то играют… – Отец оглянулся на музыкантов. – А, понятно, опять домохозяйкам лень картошку жарить, в музыкантши подались…
Случилось. С улицей влево от кафе. В голове моей что-то случилось, не знаю… Когда колено разобьешь, и на ссадине нарастет корка, а когда дня через четыре ты начнешь ее подковыривать ногтем… Вот и в голове – неприятное тянущее, точно кто-то задел ногтем коросту, понравилось, и потянул к волосам…
Длилось секунду, отпустило, глаза поплыли, а когда я собрал фокус, то увидел по-другому. Краски изменились, сдвинулись в охру и синеву, облака в небе сцепились в гигантский иероглиф, свет сделался прозрачным и резким, а предметы, напротив, чуть подрасплылись, точно их нарисовали пастельными красками. Дом слева был выкрашен в ярко-голубой, по крыше его тянулись белые шары фонарей, точно залитые сияющим молоком, и такого же цвета вдруг стал асфальт. Когда-то желтый, теперь грязно-серый с разводами дом с коричневой черепичной крышей, надпись «FARMACIA» и две двери под крышу, ржавый японский джип, притертый к стене, знак «Главная дорога», синяя неразборчивая вывеска, пустынная улица, поднимающаяся вверх. Парень менял колесо на мопеде. На наклонившемся распределительном столбе сидела ворона.
Я услышал отца.
– Эти идиоты убили его, отпилили руки, а тело закопали. А ты в курсе, где именно?
– Кажется, на аэродроме, – вспомнил я.
Голова. Болела.
– Если бы только на аэродроме. Они его закопали на взлетной полосе! На взлетной полосе, сынище! Ты понимаешь, на взлетной полосе! Это, конечно, тупик… Хотя… Могу поспорить, никто не кормил кошек в Санта-Кларе! Никто и никогда! Я готов быть первым!
Я спустился к бассейну раньше, чем сантехнический негр. Душевая стенка была раскурочена окончательно, разбита в куски и в пыль, трубы вытянули за горло и попробовали поломать, но те оказались крепкими змеями и усидели в гнездах, лейки, правда, свернули.
На дне бассейна под водой лежала задумчивая кувалда. Некоторое время я думал – к чему это, потом плюнул и стал купаться, доставать кувалду не стал. Никого в бассейне не появилось в это утро, и на балконах соседних домов никто не пил кофе, безлюдное утро. Мне показалось, что и машин на авениде немного, или передвигаются бесшумно, или опять прозрачная вата опустилась на город, или я снова оглох, однажды я уже глох. Тогда папа сказал, что пять шестых планеты покрыто океаном – это неспроста. Что на Луне побывало больше людей, чем на дне Марианской впадины. Что жизнь – она выползла из моря, это уж потом Кукулькан. А полтора миллиарда лет назад серую в прожилках плесень выбросило на вулканический пляж – и вуаля! – мы наблюдаем вокруг себя печальные последствия. Одним словом, сынище, пора посетить океанариум. Я был совершенно не против, и на выходные мы отправились. Октябрь тогда продолжался дождливый, мы приехали с утра, желающих наблюдать разноцветных морских гадов, погрязших в своей глазастой придонной жизни, собралось немного. Главным образом они топтались на втором уровне, там, где обитали белуха, косатка и чучело кашалота.
Кашалот не особо впечатлял, болтался с пустым выпуклым глазом, подвешенный на подржавевших тросах, белуха походила на большого лобастого дельфина, с хитрой зубастой мордой, этакий подводный бультерьер. Она любила публику, стучала головой в стекло и кривлялась, но народ возле белухи особо не задерживался. Меня тоже больше интересовала косатка, как и всех. Жизнерадостный кит-убийца.
Косатка обитала в огромном отдельном бассейне, одна стена которого была прозрачной и вогнутой, отчего при приближении представлялось, что ты немного внутри воды. В тот день косатка вредничала и не казалась, прячась в аквариумной дали. Мы подождали некоторое время, но так ничего и не дождались.
