А Санта-Клара была похожа на… Не знаю, у нас таких городов нет, чтобы без вертикалей. Невысокие дома, и зелень, зелень, крыши из зелени, широкий, до горизонта, похожий на медаль, упавшую в песок. Город. Я представлял ее иначе, названия ведь всегда любят забегать вперед.
Санта-Клара.
Соборы, морской залив с песком, вдали горы с вершинами, похожими на паруса. Кедры, запах кедров, греческая мозаика, сложенная в вид спящих на дне бассейнов осьминогов, плетеная мебель в колониальном стиле, праздники каждый вечер. Много белых домов на тихих улочках, белые велосипеды с белыми шинами, а на севере взлетные полосы для легкомоторной авиации, белым людям нелегко без легкомоторной авиации.
В Санта-Кларе с легкомоторной авиацией были проблемы.
– Что-то ты плохо выглядишь, – сказал отец. – Температуры нет?
Он тут же приложил ладонь мне ко лбу.
– Нет, кажется. Акклиматизация, – предположил отец. – У меня такое бывает – как раз на третий день. Или из-за еды, все-таки другое тут…
– Пройдет, – сказал я.
Въехали в город.
– Народа мало, – заметил я.
– Ага. Тут лодырей поменьше, а работяг побольше. Гавана не работает, здесь не так. Тут все на окраине расположено, пять минут…
Оказалось меньше, три. Я думал, что сейчас мы начнем плутать по окраинам и авенидам, но Мавзолей Че Гевары удобно располагался на западной оконечности города, чтобы туристам было удобнее добираться, ну, или чтобы они не очень в Санта-Кларе задерживались, приехали-посмотрели-свалили.
Отец припарковался на пустой стоянке, велел оставить телефоны в машине, спрятал их в бардачке. Вышли на воздух.
Площадь большая, памятник высокий.
– Почему он старик? – спросил я. – Его же молодым убили?
– Но время-то прошло, – ответил отец. – Здорово, да?
И дожди.
– Если честно, скульптор накосячил, – сказал отец. – Памятник без учета розы ветров поставлен, вот его ветром и подъедает помаленьку. Лет через пятьдесят ничего не останется, запоминай.
А я подумал, что наоборот – этот ваятель знал свое дело получше других ваятелей – памятник-то живой получился. Стареющий. Ты стареешь, и памятник стареет, жизнь видно. А то другие памятники стоят и стоят тыщу лет, и ничего с ними, мертвяками, не делается, ну зеленеют разве что. А этот…
Идет куда-то со штурмовой винтовкой. Я первый раз видел памятник, который реально шагал. Нет, скульптор толковый, памятник шагал в город, вступал в него с окраин, как и положено. Хитро еще так придумано, если ты на него смотришь, то у тебя за спиной всегда площадь, и кажется, что вот-вот…
Справа тумба с надписями, слева стена с барельефами, пальмы шумят. Тучи. Хорошо. По-настоящему. Камни в тему, зелени много, гиперборейские руины. Можно было по ступеням поближе подняться, но я не стал, там наверняка всякие таблички понавоткнуты, а тут таблички ни к чему, тут смотреть хорошо.
Я огляделся. Сесть захотелось.
– Раньше тут всегда сексоты дежурили, – ухмыльнулся отец. – В кустах дожидались. Стоило тебе неорганизованно появиться, как сразу выкатывали…
Я сел на ступень. Отец тут же огляделся. Но никто не появился.
– А там вот сам Мавзолей, – указал отец. – Тоже можно посмотреть…
– Что в Мавзолее?
– Прах героев, – ответил отец. – Ничего интересного.
Все-таки зелени много. Необычно. У нас герои все больше в граните и стали, а тут пальмы. Простор еще. И площадь достаточная.
– Сверху все это похоже на бейсбольный стадион, – шепотом сообщил отец. – Архитектор был тайным диссидентом. Пойдем в Мавзолей, чего рассиживаться?
Я бы посидел, я люблю такие места.
– Надо было телефон взять, – сказал я. – Сфотографировались бы.
– Да в Сети этого полно, – сказал отец. – А потом в Мавзолее фотографировать нельзя. Туда только с голыми руками пускают.
– Как это?
– Съемка приравнивается к шпионажу, – пояснил отец. – Можно нажить серьезных проблем, так что на всякий случай я телефоны оставил. Пойдем? Это там, с другой стороны.
Отправились в Мавзолей. Обошли памятник, спустились мимо пальм.
Мавзолей был маленький и уютный, похож на кафе, а перед ним что-то вроде лабиринта из зелени и камней. Когда подошли, я увидел, что не камни.
– Никого нет… – отец огляделся. – Такое раз в сто лет… Непонятно… Может, день такой сегодня – свободного посещения…
В день свободного посещения все взяли и свалили отсюда. Ага.
Мы приблизились ко входу. От Мавзолея я ожидал грандиозности, все-таки Мавзолей. А потом подумал, что это, наверное, правильно. Народ приходит посмотреть, видит – все как дома, все на месте, вот стул, вот одеяло, вот любимый пистолет, и вспоминает, что революция рядом. Из-за каждого революция угла.
– Эй! – позвал отец.
И добавил на испанском с почтительностью в голосе. Никто не ответил и не показался.
– Никого… – сказал отец совершенно удивленно.
И тут же добавил с журналистским интересом:
– Слушай, это упускать нельзя, уж поверь, исключительное обстоятельство, боюсь, секурососы сейчас все же понабегут.
– Кто, – не понял я, – понабежит?
– Фээсбэшники местные. Органос де ла сегуритад дел эстадо, воины плаща и кинжала… Я сейчас к машине за телефоном сбегаю, отличный репортаж может получиться!
