— Нет. Нельзя. Лекарство. — В поле зрения наемницы появилось изборожденное морщинами суровое старушечье лицо. Некоторое время наемница разглядывала свою пленительницу. Северянка. Несомненно, это была северянка. Самая старая из тех, кого она когда либо видела. Иссеченная глубокими каньонами морщин, кратерами застарелых оспин, и разнополосицей пигментных пятен, кожа обвисла на когда-то могучих руках, широкие плечи были сгорблены, торчащие сквозь заляпанную пятнами жира и засохшего пота рубаху ключицы казалось вот-вот проткнут, небеленую, повидавшую, судя по всему не меньше владелицы, ткань. Гретта без труда различала движение острых, выгнутых горбом, лопаток, на изогнутой, словно у птицы-падальщика, шее и под подбородком колыхались складки, будто отставшего от костей черепа кожи.
— Хорошо. — Некоторое время еще подержав ладонь на лице наемницы старуха с подчеркнуто неодобрительным видом оглядела ее с ног до головы и сердито покачав головой убрала руку. — Слабая. Еще. Плохо. Ничего. Грибы вылечат. — Заключила она и принялась заталкивать воронку и небольшой бурдюк в остро пахнущий козами мешок. — Еда. Позднее. — Северный акцент незнакомки был настолько силен, что Гретта с трудом ее понимала. К тому же ее тело неожиданно начало нестерпимо чесаться. Нет, не снаружи, то, что происходило с ее кожей еще можно было терпеть. Чесалось внутри. Глубоко внутри. Ощущение было такое, будто в ее костях поселились тысячи муравьев и сейчас они исследовали каждый уголок ее тела. Трогали усиками, царапали острыми лапками, кусали и тянули ее плоть в разные стороны. Ощущение все нарастало и Гретта замычав от ужаса забилась в своих путах.
— Терпи. — Положив ладонь на грудь кантонки, старуха с неожиданной силой прижала ее к кровати и принялась поправлять застежки притягивающих ее руки, ноги, голову и тело, к тюфяку, ремней. — Шевелить. Нельзя. Лекарство. Должно. Работать. Должна. Быть. Готовой.
Готовой к чему? Где я, мать его? Кто ты такая!?
— Где я? — Промычала Альтдофф и заморгав слезящимися глазами тихонечко подвывая сжала кулаки с такой силой, что затрещали суставы. Память постепенно восстанавливалась. Воспоминания медленно ворочались где-то в глубине черепа, сонными рыбинами и всплывая из темноты забвения пучили мертвые глаза и скалили усеянные зубами пасти. Проваленное задание на запугивание селян и поимку колдуна в Дуденцах, огромная северянка с оборванцем барончиком, потеря отряда, бегство, заказ на перевозку крупной партии чертовых рожек и бес-травы, услышанные не предназначающиеся для ее ушей слова, страх, просто море страха. Погоня. Попытка ее убийства. Еще одно покушение. Бегство в холмы, встреча с безумным стариком-северянином, дни боли, унижений и снова боли, Опять эта бесова северянка и успевший где-то лишится глаза молокосос. Облегчение при виде отряда паладинов, надежда подороже продать информацию церковникам, сухой щелчок арбалета и острая боль в груди, а потом долгие часы, дни, недели, годы пьющей из ставшего таким беспомощным и бесполезным тела, последние силы, туманящей разум мути. Гретта зажмурилась. Она в плену. Несомненно. Но куда эти придурки ее приволокли пока она была в беспамятстве? Где она? Приоткрыв глаза наемница снова оглядела старуху, перевела взгляд на бревенчатый, несущей на себе следы не слишком бережно сметенной с него сажи, потолок, собранные из плотно подогнанного бруса, украшенные безвкусными росписями стены, и невольно сжала челюсти. Это место не похоже на подворье медикусов, или дом лекаря. Это не походило на монастырь, гостеприимный дом, или фортецию конгрегации. Скорее, на какой-то гребаный одаль дикарей-северян. Что же. Похоже, она попала из одной переделки в другую. И все что оставалось теперь это изворачиваться и выживать. Впрочем, как и всегда. Ничего нового.