— Дом. Шамы Безбородого. — Проворчала старуха и обнажив неожиданно ровные и белые зубы покачала головой. — Лежи. Дергаться. Не надо. Грибы. Вылечат. Шама. Добрый. Хозяин. Велел. Давать. Тебе. Грибы. Вдоволь. Нутро. Скоро. Заживет. Личико. Тоже. — Совершенно бесцеремонно подцепив пальцем оттянутую старым шрамом в бок, губу испуганно дернувшейся Гретты, старуха приблизила лицо ко рту наемницы втянула носом воздух и усмехнувшись покачала головой. — Пахнет. Хорошо. Зубки. Новые. Уже. Режутся. Знаю. Что чувствуешь. Почесуха? Да? — Оставив в покое рот гармандки незнакомка брезгливо вытерла мокрый палец о свою рубаху и неожиданно ткнула Гретту ногтем в живот. — Чешется. Так. Что. Нутро. Раздирает. Воткнув острый ноготь в пупок старуха несколько раз больно надавила палцем. — Это. Оттого. Что. Кишки. Порваны. Были. И лоно. Кто-то. Здорово. Оприходовал. Тебя. Девонька. Очень здорово. Объездил. Как. Норовистую. Лошадку. Ничего. Скоро. Все. Заживет. Будешь. Чистенькой. И целенькой. — Оставив наконец пупок Гретты в покое старуха довольно покивав своим мыслям на мгновение исчезла из поля зрения гармандки и снова появилась, на этот раз с миской в руках. В нос Гретты ударил острый запах пшенной каши. Несколько мгновений назад казалось неспособный принять в себя ни капли отчаянно бунтующий желудок наемницы взвыл так, что казалось под ней затряслась кровать. Рот наполнился тягучей слюной.
— Развязывать. Рано. — Проскрипела ее сиделка и зачерпнув деревянной ложкой несправедливо маленькую порцию густого варева поднесла ее ко рту гармандки. — Ешь. Все. Медленно.
— Уг-ум. — Судорожно проглотив предложенное Гретта с жадностью скосила глаза на следующую уже покачивающуюся у губ порцию. — Шама Безбородый, это тот, который король болот? Торгует какими-то волшебными дикарскими снадобьями?
— Так говорят. — Пожала плечами старуха и помешав кашу зачерпнула ложкой следующую порцию.
Гретта сглотнула. В любой другой момент она бы плюнула в лицо любому, кто бы попытался накормить ее подобной дрянью. Каша была просто омерзительна. До оскомы соленая, жирная, похоже приготовленная даже не на молоке, а на топленом сале, масса, липа к зубам и небу, оставляя на языке привкус прогорклого жира и сладковатого корня лопуха. Но сейчас она казалась ей пищей богов. С каждой проглоченной ложкой она чувствовала, как силы вливаются в ее тело а вездесущие муравьи успокаиваются, впадая в сонную одурь.
Одурь?
Гретта зевнула. Глаза гармандки слипались.
Бесы. В еде наверняка была сонная трава. Меня опоили.
Чувствуя как ее сознание медленно, но неумолимо заволакивает теплый, убаюкивающий туман, наемница попыталась открыть рот, чтобы высказать старухе все, что о ней думает, но из горла вырвалось только неразборчивое бормотание.
— Хорошо. — Покивав головой старуха оглядев опустевшую миску облизала ложку и отправила их в мешок. — Спи. Хозяин. Ждет. Должна. Быть. Сильной. Красивой. Целой. Хозяин. Любит. Южаночек.
Он очнулся связанный, в темноте. Меч, шлем и кольчуга исчезли. Затылок раскалывался от боли, лицо саднило, а руки онемели от стягивающих их веревок. В ребрах, спине и плечах, пульсировали островки боли.
Наверняка я в подвале. Били. Однажды пьяный священник Создателя говорил мне, что история движется по кругу. Все когда-то было или будет. И в мире нет ничего нового. Возможно, в его словах есть доля правды.
Шама попытался разорвать веревки, но как он и ожидал, они оказались для него слишком крепки. Впрочем, Безбородый совершенно не расстроился. С методичностью, больше присущей механизму, чем живому существу, он начал напрягать и расслаблять мышцы.
Не мытьем так катаньем.
Веревки еле слышно трещали, но не спешили ослабнуть. Это обстоятельство его ничуть смущало. У него просто не было выбора. Как и всегда. Все что оставалось, это не обращая внимания на усиливавшуюся с каждым вдохом боль вновь и вновь пытаться ослабить узлы. Зато у него было время вспоминать. Полно времени.
Тонкий, длинный нос худощавого южанина лет сорока морщится от отвращения и брезгливости:
— Это один из бунтовщиков? Он конечно здоровенный, но не похож на воина.
— Это безродный ваша милость. Он работал здесь батраком. Тянул плуг.
— Тянул плуг для этих клятвопреступников? Работал на восставшую чернь! Возмутительно! Эти северные дикари хуже заразы. Как только стоит где ни будь появится одному, так жди неприятностей. Не удивлюсь если он подбил их на бунт!
— Мы тоже так подумали, господин.
— Что с деревней?
— Как вы и приказали ваша светлость, деревню сожги, всех, кто старше двенадцати, повесили вдоль дорог.
— Скот?
— Отдали паладинам, ваша милость. Как вы и приказали.
— Хорошо, хорошо… И это жалкое существо убило десятника из моей дружины? Этот дикарь? Он еще жив?
— Да ваша милость. Как вы и приказывали — пятьдесят плетей! На редкость живучий поганец. Может его добить?