— Пометники… Как грубо… Вы северяне любите все упрощать. Видите лишь черное и белое. Не понимаете, что между тьмой и светом есть довольно обширное пространство теней и сладкой прохлады. А ты любопытен. — Духанщик усмехнулся. — И похоже знаешь довольно много для варвара. Что же, позволь мне удовлетворить твое любопытство, тем более у нас еще есть немного времени. Да, я слуга великого. Как и многие кто ужинает в моем заведении. Наш господин в отличие от лжеца — Создателя и ваших мелких северных божков, щедр и милостив. Он дарует нам силу и долголетие. Забирает болезни и боль. И берет за это совсем невеликую цену. Кровь смелого. Вы, северные идиоты, пришедшие на нашу землю и устанавливающие на ней свои мерзкие порядки в основном слабы и трусливы, бесполезный и никчемный народец, но ты похоже сильный человек, варвар, достаточно гордый и смелый, достаточно благородный, чтобы твоя кровь была приятна моему господину. Когда взойдут первые лучи солнца, и алтарь моего господина осветят его лучи, твоя кровь войдет в чашу, и напитает нас. Подарит нам еще год жизни. Это есть великая справедливость и честь.
«Честь. Да пошел бы ты со своей честью.»
— Прошу одного — вздохнул Шама и посмотрел прямо в птичьи, черно-желтые, сияющие внутренним светом глаза духанщика. — Я не хочу умирать связанным.
— Не думаю, что это будет разумно, прищелкнул неприятно напоминающими птичьи когти ногтями трактирщик.
«Мама беги!»
Ярость привычно влилась в тело Шамы мягкой, смывающей боль и усталость волной. Веревки жалобно затрещали и лопнули. Двое держащих его сулджуков, разлетелись в стороны, будто осенние листья. Один из них успел оцарапать ему спину кинжалом, но это было уже неважно. Длинным, звериным прыжком, Безбородый метнулся к алтарю, Тяжелая чаша полетела в метнувшегося ему на перерез жреца, а рукоять меча легла в ладонь. Знакомая тяжесть, словно рука старого друга мягко согрела пальцы. Клинок описал в воздухе сверкающую дугу и рассек одного из приспешников Падшего пополам. Следующий взмах отделил голову второго от туловища. Жрец еще ворочался на полу среди осколков сбитый с ног чашей.
«Так я и знал, всего лишь глина покрытая позолотой»
Не успевший до конца обратится духаншик скреб по камням когтями и не до конца отросшими перьями, щелкал зубастой пастью. Но после того как Шама отрубил ему крылья, руки и ноги, затих.
— Я видел в этом мире достаточно, жрец. Достаточно долго, чтобы знать, что в нем есть только одна справедливость. И одно правосудие. Это справедливость сильного и правосудие меча. — Прорычал Шама и обрушил клинок на все еще корчащееся на полу существо. Тварь испустила долгий то ли клекот то ли крик и перестала шевелиться.
Пройдя через окаймленный, стоящими вдоль мощных каменных стен рядом аккуратных домиков, усаженный нелепо обрезанными деревцами, рассеченный выложенными цветными камешками тропинками, засаженный клумбами с веселенькими цветочками, кустиками и аккуратно подстриженной травой, украшенный небольшим прудиком с весело плавающими по ним пестрыми утками, обширный двор, они, перейдя через протянутый над весело журчащим по плоским камням русла ручейком, резной деревянный мост, миновали стоящее в тени раскидистого дуба газебо и летнюю кухню, остановились у огромного не уступающими размером главному строению одаля длинного приземистого амбара. Гретта огляделась вокруг. Тяжелые, мощные в полтора обхвата бревна, не уступающие иным замковым, оббитые полосами расчерченного слегка тронутыми ржавчиной клепками, железа ворота, угрюмая сланцевая двускатная крыша. Все это резко контрастировало с яркими клумбами и жирными самодовольными утками. Если большая часть укрытого за каменными укреплениями пространства больше напоминало виллу ушедшего на покой ромейского вельможи, то этот амбар напоминал донжон крепости. Или тюрьму. Гретта не знала, что она ненавидит больше. Парки и садики всегда казались ей обманом. Хитрой уловкой, направленной на то, чтобы усыпить бдительность. Крепости наводили на мысли о бесчисленных боях, где каждый хотел ее покалечить, убить или изнасиловать. А то и все сразу. Что касается тюрем… Что же память о проведенном в тюрьмах и долговых ямах времени также не имела не слишком много светлых моментов. На мгновения Гретта задумалась. А были ли они вообще в ее жизни? Светлые моменты? Постоянные скитания, кровавые контракты, драки, засады поножовщины и перестрелки. Залечивание ран, вонь палаток полевых госпиталей, кислое трактирное пиво, пьяные взгляды, грубые шутки, и снова грязь, опасность и ожидание удара в спину от своих, постоянно меняющихся «боевых братьев» желающих видеть ее либо мертвой либо с раздвинутыми ногами. Интриги и предательство. Безразличие и жадность. Вот все, что она помнила. Что же ей было не в первой.
Один из воинов из, то ли охраны то ли почетного эскорта Шамы придвинулся слишком близко и она развернувшись ухмыльнулась ему в лицо. Пусть знает, что она не боится. Слишком уж много подобного дерьма уже успела выхлебать.