Солнце зацепилось краем за острые каменные пики, окрашивая небо в цвет темной, венозной крови. Далекие, но казалось, камнем можно добросить, скалы дышали холодом. Задыхающийся, жадно хватающий ртом воздух Эддард без сил повалился на траву. Хрипя как пробитые кузнечные мехи, историк поднял взгляд на обступившую его, стену, болезненно медленно но неумолимо погружающегося во мрак леса и невольно поежился от холода. Чаща давила, обступала со всех сторон, будто огромная сумрачная тварь, прилегшая у ног злобного великана. Над макушками деревьев высилась громада Разломного хребта. Горы довлели над этим местом. Мрачные и неприступные, дикие скалы на фоне красно кровавого неба, они выглядели декорациями в каком-то невероятном, грандиозном, театре. Еще час назад они являли миру свои склоны, пугая взгляд трещинами и разломами, ослепляя шапками укрытых льдом и снегом пиков, смеясь над летним временем белизной снежных шапок, выставляя напоказ бритвенно-острые отроги и хребты, скалясь щербинами и прорехами ведущих к перевалам, казавшихся отсюда столь пологими, а на деле неприступных, склонов. С шумом всосав в себя очередную порцию колюче-ледяного но столь желанного телу воздуха, Абеляр невольно закашлялся. Руки дрожали, ноги, превратились в кое-как налепленный на ноющие кости куски полузастывшего киселя. Рога сжимаемого потными ладонями успевшего в какой-то момент стать неподъемно-тяжелым лука выписывали кренделя. Три часа. Три часа безумного бега, что мерно топающая за его спиной великанша будто в насмешку назвала «походный шаг» совершенно его вымотали. Холмы. Все это из-за этих бесовых холмов. Врезающихся в чащу словно волнолом в бухту. Обманчиво пологих и зеленых. Манящих вереском и яркой мозаикой разнотравья. Если и есть преисподняя, то она могла выглядеть именно так. Вверх, а потом вниз, по камням, по осыпающейся топкой глине, по скользкому мху, не ища хоть, сколько либо подходящих для подъема троп, но тщательно избегая аморфных клякс, казалось вездесущей черной плесени. Если собрать все горы, подъемы и лестницы, что Эддард одолел за свою жизнь то он не набрал бы и трети того что он пережил за время этой безумной гонки. Уже на втором подъеме он почувствовал, как горят огнем сведенные от напряжения икры, как наливаются тупой болью колени, как медленно, но неумолимо подкатывает куда-то к горлу бьющее молотом в ребра сердце. Спуски были еще хуже. Бедра стонали от напряжения, спина ныла, ягодицы превратились в камень, а в поясницу кто-то забил раскаленную спицу, злорадно проворачивая ее при каждом неловком шаге. Ноги разъезжались на камнях, скользили, по будто маслом намазанному, склону, лук цеплялся за невесть откуда появлявшиеся на пути ветви кустарников, ремень тяжело бившего под лопатку колчана врезался в шею, заткнутая за пояс трость безжалостно лупила, по уже казалось ставшим сплошным синяком бедру, а каждое мгновенье грозило ему позорным падением. Но он не отставал. До хруста стискивал зубы, подавлял рвущиеся из груди стоны и заставлял себя делать следующий шаг. А потом еще и еще. Где-то под сердцем ученого мерно разгоралось темное пламя гордости. О-о-о… топлива у этого огня было достаточно. Каждый безразлично презрительный взгляд покрытого татуировками лесного охотника, легкие прыжки, даже не вспотевшего, несмотря на возраст шамана пиктов, ровное, словно она не торопясь прогуливалась по дорожке парка, а не безумной ящерицей скользила с камня на камень великанши. Он гражданин империи. Нации известной своей стойкостью. Нации, что не отступала ни перед какими трудностями. Нации, что своим трудом методичностью и упорством превратила срединные земли в бриллиант городов и трактов. Чьи легионы могли прошагать за день двадцать лиг, а потом за несколько часов построить в чистом поле крепость. И он, цу Абеляр, самый молодой лектор Лютецкого университета, не посрамит честь империи. Разве не он каких-то лет назад считался одним из лучших студиозусов-экспедиторов, провел в степях сулджуков почти пол года, пересек великую долину из конца в конец вернувшись с бесценным материалом для исследований, не раз удивляя сокурсников и коллег своей выносливостью и крепостью?
Степь была плоская как стол, а еще у тебя был хороший конь и два десятка младших студиозусов практиков. А еще ты был молод. Последние несколько лет, ты редко выходил из-за письменного стола, а самыми долгими для тебя путешествиями были прогулки до рыбного рынка. А еще ты слишком сильно налегал на сырный суп, темное пиво и сосиски с капустой.