— Ночевка? — Не скрывая охватившего его облегчения, поинтересовался Август.
— Да. — Отойдя на пару дюжин шагов в сторону, к нескольким торчащим из вершины валунам, дикарка зачем-то обошла их кругом, хмыкнула и присев под меньшим на корточки начала копать землю ножом. — И поторопись, скоро стемнеет.
— Может, ты мне тогда поможешь? Ты же знаешь. Я не очень умею это делать.
С сомнением оглядев кучу веток, юноша невольно потянулся к затылку, но тут же отдернул руку.
Эти простецкие жесты настолько заразны.
— Тогда, как это по южански… им-про-ви-зи-руй язви его. — Раздраженно фыркнула горянка и по-волчьи ухмыльнувшись продолжила свое занятие. — Мне не надо чтобы ты выстроил здесь длинный дом. Просто поставь что-то, что будет выглядеть как шалаш для одинокого путника. И насыпь рядом достаточно хвороста, чтобы угли горели всю ночь.
— Для одинокого? — Непонимающе вскинул брови Август.
— Для одинокого. Точно. — Кивнула продолжающая рыхлить землю ножом и отгребать ее в сторону руками северянка тяжело вздохнула. — Давай, уже. Шевелись, барон, хватит лясы точить, через пол свечи стемнеет. Или через час, если по вашему.
— Но… зачем? — Оглядевшись по сторонам юноша, со вздохом наклонился над кучей и вытащив из нее несколько показавшихся ему подходящими веток попытался, подражая несколько раз увиденному им в пути, обвязав их бечевкой, соорудить из них нечто вроде небольшой треноги. Вышло кривовато, но к его удивлению конструкция, встав на землю, не попыталась разваливаться.
— На вершине сухо. — Как будто это все объясняло, закатила глаза великанша.
— Не понимаю. — Тяжело вздохнув цу Вернстром, не удержавшись почесал в затылке и принялся аккуратно обкладывать основу шалаша ветками.
В конце концов, ты ведь знаешь, что спорить с ней все равно что пытаться головой пробить скалу.
Занятие оказалось не таким уж и сложным, как он ожидал. Даже с покалеченной рукой. Правда пару раз вся конструкция все же заваливалась на бок, сводя к нулю весь затраченный труд, но вскоре юноша додумался сплетать, норовящие разъехаться еловые веки на манер плетеной корзины и дело пошло намного быстрей. К своему удивлению он даже начал находить в этом какое-то удовольствие. Работа успокоила дыхание, но не позволяла застыть, и замерзнуть, а еще позволяла подумать. А думать было о чем.
Они кружили по холмам большую часть дня. Как казалось Августу совершенно без цели. Вверх, вниз, снова вверх, иногда останавливались на вершине очередного пригорка, иногда спускались в овраги, где повторялась одна и та же процедура. Встав на колени, великанша склонялась к земле и обнюхав камни и мох словно охотничий пес, нечто неразборчиво бурча качала головой, чтобы спустя минуту и указать новое направление. Иногда долго сидела над какой ни будь веткой или ковыряла пальцем совершенно не отличающийся от других, по мнению юноши, участок почвы. Несколько раз возвращались обратно, чтобы начать все сначала. Пару раз переходили в брод неглубокие, но холодные до судорог в ногах ручейки. Один раз остановились, чтобы разделить пополам начавшую черстветь лепешку. И через пол часа снова продолжили бесконечное кружение по холмам. Пока не набрели на какую-то нору. Дыру в земле усеянную вокруг остатками мелких косточек, и горянка сунувшись в нее по пояс долго чем то шуршала и хрустела.
Надо как ни будь рассказать ей о нижнем белье. Или объяснить, что бывают и более длинные рубахи.
Тогда эта неожиданная мысль его настолько рассмешила, что он выпустив почти вытащенную из ножен скьявону отошел на пару шагов и долго сидел глядя в никуда и давясь от истеричного смеха. Что бы он ни делал, как не пытался успокоится, его плечи продолжали содрогаться, а из глаз градом лились слезы. К счастью приступ прошел прежде, чем великанша вылезла из норы. А потом они пошли дальше.
Отец от меня отказался. Вычеркнул из родовых списков.
Августу хотелось верить, что пернатое чудовище солгало, но что-то внутри подсказывало, что все обстоит именно так. Он попытался представить себе отца. Прямая как стрела спина, походка кавалериста, мощный затылок, складки у вечно искривленного в брезгливо-недовольной гримасе рта. Почти скрытая широкополой, украшенной перьями шляпы, вертикальная морщинка между бровями — признак гордеца. Выдвинутый вперед подбородок, пышные буфы расшитого жемчугом шелкового камзола. Крепкие руки с прочно въевшимися полукружьями чернил под ногтями. И глаза. Острые внимательные, вечно взвешивающие и ищущие.
«Запомни, благо рода превыше всего, сынок.»