Старик был страшен. Высокий. Очень высокий, превосходящий Сив на добрую голову и при этом тощий как жердь. Весь какой-то хрупкий, перекрученный, перекособоченный, почти прозрачный. Острые ключицы и выступающие даже со спины ребра, казалось вот-вот прорвут покрытую слоем грязи кожу, лопатки острые-гребни, шея — птичья лапа, сплошной клубок острых костей и натянутых жил, лицо — покрытая сеткой застарелых рубцов, плотно обтянувшая деформированный, прикрытый редкими прядями истончившихся волос, череп, маска, пальцы — сухие прутья, руки и ноги — лапки паука сенокосца. Старик был почти гол, если не считать одеждой грязного исподнего, трясся и дергался при каждом движении, казалось, поднимись ветер и он полетит, словно гонимый потоком воздуха лист. Но все равно был страшен. Так страшен, что юноше захотелось упасть на колени и закрыв глаза и уши руками кричать во весь голос пока увиденное не исчезнет с лица земли. Наверное, дело было в глазах. Выпученные, не моргающие, куски покрытого сетью карминово алых прожилок древнего промороженного льда жгли словно угли. А еще в них таился голод. Тот голод, что он уже видел.
Привет, еда.
— Смотри-ка, кто к нам пожаловал. Кого пердячим ветром занесло. — Прошипело чудовище неожиданно звонким голосом и коротко хохотнув замотало готовой, казалось, вот-вот оторваться головой. Рассыпавшиеся по плечам зыбкие пряди встопорщились и череп старика стал напоминать траченный ветром одуванчик. — Обычно, когда меня скука одолевает, мне за развлекушками-потаскушками охотиться надо. Ноги ломать. Выслеживать. Силы тратить. А тут сами ко мне идут. Время кормежки, время кормежки, да… — Переведя взгляд страшных глаз с великанши на Августа старик рассеянно почесал обозначенный коричнево-желтым пятном на исподнем пах и захихикал. — Мясцо как на подбор. Северное посытнее и южное помягче. Ты, здоровила, конечно покрепче будешь, выдержишь подольше. А вот мальчиков я не люблю. Старость конечно не радость, выбирать не приходится, но больно уж он потрепан. Как будто с ним уже проигрались. Твоя работа? Небось, за место игрушки тебе? Это правильно, правильно… Южанчиков воспитывать надо, воспитывать. А то лезут и лезут. А глаз ты ему вынула, небось, за то, что плохо промеж ляжек тебе вылизывал. — На секунду замерев, старик по птичьи дернул головой и раздул ноздри огромного острого, словно вороний клюв, сплошь покрытого бородавками и прожилками носа. — Нет, нет. Ошибся. Надо же. Ошибся. Знакомая вонь. Да… Знакомая. От такого и не отмыться, да южанчик? Болит, небось до сих пор задница? Вы южанчики мягонькие, получше иной девки будете, вот йотунскому помету и выходит развлекушка-потаскушка. Жаль, хрен тебе не отрезали. Когда потаскушка с хреном я брезгую. Ну ничего, ничего. Щелкнув покосившимся частоколом кривых зубов со звуком, словно кто-то с размаху опустил крышку сундука, старик захихикал. — Я уж тебя подровняю. Да. Подровняю.
Переведя взгляд безумных глаз на дикарку, гигант повел перекрученными, стоящими одно выше другого плечами и оскалился пеньками изрядно прореженных подточенных зубов. — А ты… Чую, чую, чую. Горная кровь, густая да соленая. И дух в тебе есть. Не связанный, не запечатанный, не усиленный. И как он дорогу-то сюда торит… — С уголка рта безумца потянулась на грудь тонкая нитка черно-желтой слюны. — Небось перед каждой пляской по земле валятся-кататся приходиться, ножиком себя резать, да грибы поганые жевать. Ох, кого только матушка земля не носит. Стонет, но держит. Как и любая мать. Горько, горько мне. Старый я стал, а то бы такую красавицу уже давно на землю матушку повалил, да так оприходовал, что неделю бы ходить не могла. Но ничего. Мы повеселимся, да. Все равно повеселимся. Не мытьем так катаньем.
— Здесь женщина. Южанка. Отдай ее. — Голос дикарки был ровным и расслабленным будто она говорила о погоде.
— Игрушка? Ты за игрушкой моей пришла? — Тонкие пальцы старика дернулись словно лапки насекомого. — Хочешь посмотреть? Да. Хочешь. Конечно хочешь. Иди сюда, игрушка! ИДИ ПОКА Я НЕ СКОРМИЛ ТЕБЕ СОБСТВЕННУЮ МАТКУ!!
Крик ударил Августа в грудь с такой силой, что он пошатнулся. Ушам стало больно.
В доме вновь раздалось шуршание, и на пороге появилась бледная как смерть женщина. Августа замутило. От Гретты Альтдофф мало что осталось. Исхудавшая, белая до прозрачности она маленькими осторожными шажками вышла из дома и встав по правую руку от старика уставилась на юношу невидящим взглядом. Женщина была голой. Абсолютно голой. Синяки и кровоподтеки покрывали истончившуюся кожу безумным узором, ее трясло, но стояла она так будто боялась пошевелится. Юноша не сдержал болезненный стон. Костяные крючки безжалостно протыкали кожу женщины, впивались в грудь, пах, ребра и живот, протянутые через них бечевки стягивали и рвали мышцы заставляя ее сгибаться в нелепой позе. Растянутые крюками губы дрожали, из уголков глаз тянулись две пропахавшие в покрывающей кожу грязи мокрые дорожки. Внутреннюю сторону бедер до самых колен покрывали застывшие разводы крови.