Рик делал сложный маневр — исчезал в тени у стены, появлялся в трёх метрах правее. Рыжая замирала, её голова склонялась набок, будто она слушала незримую инструкцию. А потом… она просто — раз! — и появлялась там же.
Да, не так плавно, как Рик, а резко, с лёгким хлопком сгущающегося воздуха, но тем не менее. Более того, её движения становились не просто зверино-быстрыми, а осмысленными.
Палач даже начал использовать Лича как спарринг-партнера, чтоб я, идиот безголовый, соображал быстрее. Но Рыжая не теряла времени даром. Пользуясь уроками Рика, предназначенными для меня, она училась сама. Например — блокировать, уворачиваться, использовать длину своих рук и остроту когтей с пугающей эффективностью. А еще она начала говорить.
Не скрипучими обрывками пугающих фраз, а почти нормально. Слова были простыми, предложения короткими, голос всё ещё звучал странно — как скрип несмазанных петель, смешанный с шелестом пепла. Но это были слова.
— Сила… дикая. Ты… громкий, — сказала она однажды, когда я, разозлившись, снова выпустил неконтролируемую волну холода, от которой затрещали камни на стенах, покрываясь толстым слоем инея.
— Тень… не друг. Не враг. Ты… часть, — прокомментировала она мою очередную неудачную попытку слиться с темнотой.
Рыжая даже… пыталась помочь. Как умела. Когда Рик атаковал слишком жёстко, и я валился с ног, она могла неожиданно встать между нами, не угрожающе, а просто… преграждая путь. Или издавала короткий, вибрирующий звук, похожий на предостерегающее рычание, когда Палач заходил для удара сзади.
Рик сначала злился, ругался матом и обещал сжечь настырную нежить, но потом смирился, приняв её как ещё один непредсказуемый элемент тренировки. Не удивлюсь, если он скоро предложит ей свой нож поточить.
Хотя, оставался один момент, который волновал и меня, и Палача. Голод Лича. Он никуда не делся. Более того, подозреваю, что он увеличивался с каждым днем. Просто Рыжая не показывала вида, что тоже говирило о прогрессе в ее «очеловечивании». Она научилась скрывать, хитрить и демонстрировать совсем не то, что чувствует на самом деле.
— Рано или поздно ее сорвет… — Тихо высказывался Палач, в очередной раз замечая голодный блеск в глазах Лича, который она тут же прятала за привычной чернотой взгляда.
— Понимаю. Но не представляю, что делать. Не может же мы притащить ей сюда какого-нибудь мага, как банку тушенки.
— Да… Не можем… Но однажды, она утратить контроль и сделает это сама. Так что… Нужно хорошенько подумать, как нам решить эту проблему.
Кроме оголодавшей нежити был еще один момент, который сильно меня напрягал. Молчание Леонида. Это сводило с ума, если честно. Каждую свободную минуту, каждую ночь (вернее, время, отведённое на сон в этом вечном полумраке) я пытался достучаться до некроманта. Кричал внутри своей собственной башки, умолял, угрожал, взывал к разуму, к совести, к нашей общей выгоде.
В ответ –тишина. Глухая, абсолютная, звенящая пустота. Как будто того голоса никогда и не было. Как будто все знания, вся сила — лишь моя галлюцинация.
Это молчание было пугающим, если честно. Оно означало либо полную беспомощность Леонида (что вряд ли), либо его сознательный отказ от контакта. Почему? Из-за близости нежити? Из-за Безымянного? Или потому, что правда была неудобной, и он не хотел её открывать? Пусть сдохнет повторно, если это так.
Ну и конечно Лора… Она была живым укором. Сидела, стояла, лежала — всегда в своём мире пустоты. Её «пробуждения» были редкими и жуткими.
Иногда она вдруг поворачивала голову и смотрела
Иногда начинала шептать — не слова, а поток звуков, леденящих душу, словно эхо из глубин. От неё веяло холодом Безмирья, всё сильнее.
Рик молча менял компрессы на её ране, которая заживала с пугающей, неестественной скоростью, кормил девчонку с ложки, как младенца. Я даже снова на полном серьезе начал подозревать, не является ли конкретно этот Палач биологическим отцом Лоры.
Рыжая иногда подходила к девчонке, садилась рядом и просто смотрела своими чёрными глазами Лоре прямо в лицо, словно видя что-то, недоступное нам. Во взгляде Лича было не хищничество, а… понимание? Скорбь? Фиг поймёшь этих нежитей.
Но хуже всего, что в моих воспоминаниях, словно плакат, намертво прибитый к стене, висели слова Безымянного: «Если ты в ближайшие дни не приведёшь свою подружку в норму, я убью её».
