Пепел книжных страниц полностью

Но это не означало, что Нине надлежало сидеть сложа руки. Она и не сидела – Анна, несмотря на положительные перемены в своем характере, все же загружала ее постоянными капризными требованиями, впрочем, уже более не шпыняя, а если и шпыняя, то в духе новой Анны: по-доброму, по-матерински.

На руку было и то, что графиня Самовар буквально на следующий день после приезда Анны заболела и, подхватив инфлюэнцу, блюла постельный режим у себя в особняке на Мойке.

Нина все надеялась, что графиня-интриганка, которая, вероятно, и вложила мысли об убийстве Анны в голову Каренина, считавшего себя великим стратегом, но искусно манипулируемого (и этого не замечавшего) Лидой Самоваром, скончается: вот было бы хорошо!

Однако графиня медленно, но верно шла на поправку, присылая каждый день по десять записочек для Каренина, а также для Анны, и все обещая, что на следующей неделе навестит «счастливых, осененных благодатью провидения родителей».

И это усиливало поиски ответа на сакраментальный вопрос русской интеллигенции: «что делать?».

Как-то, примерно через неделю после того, как о беременности Анны стало известно, к ней в гости пожаловали пять или шесть дам из высшего общества, на своего рода «вечеринку для мамочек» из высшего петербургского общества, чтобы обменяться последними трендами и сплетнями.

Анна, очаровательно выглядевшая в нежно-голубом домашнем платье (однако с отборными жемчугами на шее и в ушах), принимала элегантных подруг, которые, разоблачаясь, сбрасывали не менее элегантные шубы и, оставаясь в ужасно элегантных шуршащих платьях, следовали в элегантную Бархатную гостиную, отведенную для элегантной «вечеринки для мамочек».

– Ты, Нина, можешь быть свободна! – заявила Анна, отпуская ее – и явно не желая, чтобы прислуга присутствовала при обмене эксклюзивными и конфиденциальными сведениями из аристократических столичных кругов.

Раздался звонок, и появилась еще одна дама, которая, сбрасывая с плеча бесценное манто из сибирского соболя с огромной золотой пряжкой, в центре которой лучился невероятно крупный бриллиант, на руки Нине, произнесла:

– Ах, mes chéris, с этим переездом на Большую Морскую, в особняк, который муж купил у последнего князя Телепнева-Овчины-Оболенского, все кувырком, поэтому и припозднилась! Аннушка, ты потрясающе выглядишь! Беременность тебе к лицу, чего, увы, не могу сказать ни об одной из трех своих!

Анна, расцеловав ее в обе щеки, проворковала:

– Бетси, my sweet darling, мы так рады видеть тебя! Расскажи немедленно, как ты со своим князем намереваетесь обставить ваш новый дворец…

И увлекла эту особу, которая была не кто иная, как царица светских раутов императорского Санкт-Петербурга княгиня Бетси Тверская (вспомнила роман Нина), в гостиную и плотно прикрыла дверь.

Нине же не оставалось ничего иного, как отнести драгоценное манто из сибирского соболя в прихожую, дабы повесить его к прочим шикарным шубам дам-гостей.

«Большая Морская»! Ну да, Бетси Тверская со своим князем переехала на ту же улицу, где располагался кабинет доктора Дорна.

Так что же ей мешает отправиться туда и провести разведку боем?

Нина знала, что мешает: хотя бы тот факт, что если к Дорну, который принимал исключительно представителей аристократии и денежных кругов, заявится бедно одетая дамочка, которая к тому же пожелает узнать, во сколько ей обойдется устранить своего, скажем, мужа, то ее не только выставят за дверь, но, не исключено, убьют прямо там, в приемной доктора Дорна.

И смотря на драгоценное манто из сибирского соболя, которое все еще держала в руках, Нина подумала: «А кто сказал, что мне надо явиться туда как бедной дамочке?»

Через час в приемную медицинского салона доктора Дорна (старая темная мебель, стены, обитые вишневым бархатом, тусклые картины на морскую тематику) вошла дама, облаченная в умопомрачительной стоимости манто из сибирского соболя с золотой пряжкой, с крайне крупным бриллиантом. Лицо ее было скрыто густой, спускавшейся с элегантной модной шляпки вуалью.

На руке, обтянутой перчаткой, сверкнул крайне массивный рубин (Нина позаимствовала кольцо, как и шляпку, из гардеробной Анны, занятой своими гостями), в ушах сверкнули потрясающие екатерининские сережки с тяжелыми грушеобразными жемчужинами (они достались ей в наследство от покойной матери, а той от ее бабки: Анна их ужасно не любила, считая старомодными, и, говоря, что от них болят уши, что была сущая правда, никогда не надевала), и в лицо невысокому господинчику в черном костюме, который встретил ее и с поклонами провел в приемную, пахнуло крайне дорогими парижскими духами, которые, по слухам, предпочитала супруга цесаревича (флакон стоял на столике туалетной комнаты Анны – духи она купила, но не пользовалась ими, считая тяжелыми и вызывающими головную боль).