– Я уйду, пока вы и ваши дружки меня не убили. Кстати, вы на мой вопрос так и не ответили – откуда вы тогда, в Скотопригоньевске, могли знать и о Шерлоке Холмсе, и о дьяволовой ноге?
Доктор молчал, а Нина, открывая дверь во внутренний дворик, сказала:
– Понимаю, сказать вам в свое оправдание нечего. А я подозреваю, что вы не только владелец «Книжного ковчега» в Скотопригоньевске, но и ходок по порталу туда-сюда. И что вы, как и я, сами из другого времени, а в литературное прошлое проникаете, дабы обтяпывать крайне прибыльные криминальные делишки. Это ведь
Сверху донесся рев:
– Хирург, ну что ты там, заснул, что ли? Давай, не тяни, топай к нам! Тут новое дельце наклевывается, причем такое прибыльное…
Доктор Дорн наконец встрепенулся.
– Нина Петровна, я все вам расскажу, но не здесь и не сейчас…
– Конечно, это так! – заявила с горечью Нина, выходя прочь. – Заговариваете зубы, а это вы, милейший, прекрасно умеете, по Скотопригоньевску знаю. Но в этот раз не выйдет. Учтите, всей вашей банде скоро конец! Идите, вас ждут ваши
Доктор Дорн вздохнул:
– А о судьбе Илюшечки Снегирева вам знать ничего не хочется? И кстати, у меня до сих пор остался
Нина, которой ужасно хотелось узнать о дальнейшей, после ее ухода
И успела как раз вовремя – едва она через черный вход зашла в особняк, как двери гостиной распахнулись, и оттуда выплыла смеющаяся и
Нина, уже снявшая манто, шляпку и сережки, прятала за спину руки: на одной из них красовался рубин Анны.
– Ах, Нина, где же ты была?
– Спала, Анна Аркадьевна. Уж извините, что-то в сон потянуло…
– Сон – это вещь полезная, Нина. Проводи моих гостий…
Нина, пряча руки за спиной, наконец сумела стащить кольцо, а потом и перчатки, сминая их и пряча под фартук наряда горничной.
Смеющиеся аристократки вышли в холл.
Анна, принюхавшись, строго заметила:
– Ты что, пользовалась моими духами, Нина?
Нина пристыженно кивнула, рассчитывая на милость
– Ах, забирай их себе, у меня все равно от них сенная лихорадка!
Одна из дам подхватила:
– И как жена цесаревича их только вообще использует? Вот на ее бы месте…
– Ты, ma chérie, увы, никогда не будешь на месте жены наследника престола российского! – прервала Бетси Тверская, и дамы залились звонким смехом.
Нина вздохнула:
Всю ночь Нина боялась, что к ней в комнату явится рыжебородый убийца с бородавкой меж глаз и перережет ей горло – ну, или сам доктор Дорн, у которого в преступном сообществе столичного Питера была кличка Хирург.
Никто не явился, и на следующий день тоже.
А потом состоялись девятидневные поминки по Аннушке, имевшие место в домике ее родителей где-то на Крестовском острове – и это тягостное мероприятие почла своим присутствием и Анна.
Новая Анна, потому что старая наверняка бы не явилась, хотя горничную любила. Вернее,
Впрочем, даже и новая не пошла на похороны, сочтя, что это уж
Одарив плачущую мать Аннушки простенькими сережками с бирюзой и вручив отцу часы-луковицу на оловянной цепочке, Анна передала им триста рублей – Нина отметила, что это было
Но все-таки речь шла о горничной самой Анны, хоть
Последовало застолье, в котором Анна принимать участия не намеревалась, впрочем, присев в своем элегантном палантине из серебристой лисы на лавку и соизволив выслушать долгий, полный слез и рыданий рассказ матери умершей горничной о последних днях несчастной.
– И сначала в горле першило, вы же помните, барыня, а потом, как вы уехали, вдруг в воспаление перешло, она и слегла и уже не поднималась. Доктор у нас тут был, чужой, вашим мужем, дай ему боженька здоровья, оплаченный, но и он поделать ничего не мог…
Нину так и подмывало спросить, не доктор ли
– Потом от графини Лидии Ивановны прислали микстуру, но и она не помогла…
Не микстуру –
– Жар попер, ничего уже делать нельзя было. Хорошо только, что доченька в забытье впала, не мучилась. Пот у нее был такой, что выжимать надо простыню было каждый час. И от жара волосы лезли, да так, что под конец от ее косы ничего не осталось! И преставилась в самый глухой час ночи, ветер так выл, так выл, словно…
Мать вновь залилась слезами, а Анна, смахнув слезы, поднялась и сказала:
– Ах, как мне жаль бедную Аннушку! Я так ее любила…
И, явно расчувствовавшись, добавила еще сто рублей, а потом, подумав, еще
