Прочие многочисленные Осоргины-Гвиечелли ажитированно шевелились, как одна огромная актиния – морской цветок, который я видела на картинке в отцовской книжке. Платья, шляпки, фата, декор, цветы, как оформить приглашения… Ах, будет цыганский хор?! И американская акробатка?! Замечательно пикантно! Стало быть, надо добавить ярких цветов. Любочка, может быть, решимся сменить кремовый бант на ярко-розовый? Это, конечно, будет смело, но… Мне кажется, они были все-таки немного рады, что удалось так удачно сбыть меня с рук.
Только носатая Луиза смотрит горящим взором и явно понимает, что я ломаю комедию. Но молчит. Я не против была бы иметь ее своей наперсницей вместо полумертвой Камиши, но обстоятельства сложились именно так, а не иначе.
Арабажин тоже хотел промолчать. И молчал часа два, пока Юрий Данилович с дядюшкой Лео вздыхали и вертели пальцами. А потом все-таки сказал:
– Что ты делаешь, Люша? Это ошибка!
Я подумала: он прав. Мне захотелось сказать ему «спасибо». Вот именно сейчас, а не раньше, когда это было в сто раз более уместно. Я не сказала, чтобы не множить неуместных поступков. Может быть, зря.
Металлическая Глэдис снимала грим после выступления. Я рассказала ей про свое будущее замужество. Она сказала: если это единственный способ прибрать к рукам дом и землю, то ты, Крошка Люша, поступаешь абсолютно верно. И в будущем не дашь натянуть себе нос, и не исчахнешь, как Ляля. В конце концов, сейчас не девятнадцатый век и даже церковный брак уже совершенно ничего не значит. А ты вообще – артистка и полуцыганка. Господь будет судить тебя по отдельному списку. Ты ведь пригласишь меня на эту свадьбу?
– Разумеется, Глэдис! – сказала я, обняла и поцеловала ее. От нее пахло пудрой и немного лошадью.
Вот кто обрадовался – так это Марыська! Пока я рассказывала, она просто выла тихонечно от удовольствия. Ей было наплевать, кто мой жених, и что у нас с ним вообще. Для нее главное: я выйду замуж, стану окончательно «приличной» и никогда-никогда больше на Хитровку не вернусь (почему-то ни Глэдис, ни Арабажину, ни моим цыганским артистам, ни даже аристократическим венецианцам Марыся не доверяла. «Они вроде как играются в тебя. Поматросят и бросят!» – мрачно пророчествовала она.) А теперь я сама стану помещицей! Эта мысль нравилась Марыське просто на вкус, как сливочное масло на свежайшем, белой муки калаче. Я, разумеется, показывала, что и сама рада не меньше.
