Антонен колебался. Колокол прозвонил пять раз. На последнем ударе он решительно направился в часовню. Осторожно толкнул дверь. Внутри было пусто. Уже смеркалось, и темнота вступала в свои права, заполняя тенями пространство часовни. Он не стал зажигать свечи у входа и продвигался на ощупь. В воздухе пахло воском и ладаном. Свечи были подготовлены к вечерней службе, гасильники лежали на месте, накрыв фитили. Он задел рукавом один из них, но успел подхватить на лету, прежде чем тот грохнулся о пол. У него дрожала рука, и он остановился, чтобы удостовериться, что его никто не слышит, потом пошел вдоль стены до решетки, преграждающей вход в крипту. Потихоньку открыл ее и спустился по сырым ступенькам вниз.
Там, на дне небольшого светильника, куда по окончании службы один из братьев наливал масло, теплилось негасимое пламя. Вечное, но едва живое. Его зыбкие отблески неуверенно касались стен и сползали на плиты, пропитанные молитвами кающихся монахов. Антонен приблизился к той плите, на которой никто никогда не стоял на коленях.
Имя с нее тщательно соскоблили, так что от выбитых букв не осталось и следа, зато ниже сохранилась рельефная строка. Эта строка, покрытая пылью и плесенью, всплыла в его памяти. Он знал, что там было выбито. Он расчистил поверхность и увидел отчетливо проступившие цифры: 1260–1328.
Осада Каффы была снята в 1347 году, спустя девятнадцать лет после официальной даты смерти учителя. Если приор сказал правду, человек, которого проклял орден, не умер в тот день, который был выбит на камне.
Его взгляд остановился на отметине в уголке плиты. Он поднес к ней светильник. Свинцовая буква на камне выглядела так же, как восковая печать на письме. Буква “Э” готическим шрифтом, точно такая же, как на медали, которую ему дал кожевник.
– Что ты здесь потерял, а?
От мощного пинка он упал на плиту и с размаху стукнулся подбородком о камень. Боль пронзила челюсть, как раскаленным гвоздем, его замутило; потолок и стены как будто опрокинулись. Пол стал растекаться. Антонен вцепился в края плиты. Ризничий рывком поставил его на ноги и схватил за горло.
– Чертов соглядатай.
Он уперся в стену. Светильник у него за спиной разбился, и он почувствовал, как его обожгло растекшееся под рясой масло. Он хотел закричать, но пальцы старого монаха сжали его шею, не давая вздохнуть. Его горло словно сдавило клещами.
– Ты хочешь знать, что означает эта буква?
Антонен задыхался. Вены на шее вздулись, глаза вылезли из орбит, язык распух и, перестав слушаться, едва ворочался во рту. Из носа и рта текла кровь. Последняя струйка воздуха, поддерживавшая в нем жизнь, иссякла. Ризничий наклонился, касаясь губами его уха:
– Э значит Экхарт, – прошептал монах и резко разжал пальцы.
Антонен рухнул на плиту, и его стошнило. Он поднес руки к шее, чтобы разжать клещи, все еще сжимавшие его изнутри, закашлялся и выплюнул кровавую слюну. Ризничий бросил ему тряпку, она валялась на полу.
– Скажи спасибо Гийому, если бы не он, я размозжил бы тебе затылок.
Он поднял его и подтолкнул к лестнице. Антонен медленно, не говоря ни слова, поднялся по ступеням. Голова у него еще кружилась, но гордость заставила его выпрямить спину. Выйдя из часовни, он без колебаний направился в зал капитула.
Кожевник сидел рядом с приором. При появлении Антонена он поднялся и подскочил к нему, словно собираясь затеять драку. Антонен бросил на него взгляд, полный столь же глубокого презрения. Приор примирительным жестом попытался их успокоить.
– Садись, Антонен.
Молодой монах не шелохнулся и остался стоять.
– Святой отец, хочу попросить вас об одной милости, – твердо проговорил он.
– Я тебя слушаю.
– Исповедуйте меня.
Приор указал ему на стул напротив себя.
– Мне не нужна твоя исповедь, – с улыбкой ответил он. – Я читаю тебя, как открытую книгу.
Он положил ладонь на руку кожевника.
– Ни в чем не упрекай брата Антонена, – сказал он. – Он никого не предавал. Он защищал своего друга, как мог. Получилось хуже некуда. Но он остался верен дружбе.
Потом он повернулся к Антонену:
– Тебе надо было все мне рассказать, как только ты вернулся из Тулузы. Мы могли бы выиграть время для Робера.
Приор заметил синеватые отметины вокруг шеи молодого монаха.
– Вижу, наш ризничий наградил тебя своим ожерельем. Что ж, это справедливо, ты это заслужил.
Антонен догадался, что приора и кожевника явно что‐то связывает. И связь эта, очевидно, давняя, как и с ризничим. Именно этому мастеру был отправлен заказ на веленевую кожу, а значит, он пользовался доверием. В последнем письме к нему приор попросил провести расследование исчезновения Робера. Ему не составило труда узнать, что никого из монахов не помещали в лазарет дома Сейана. Но поползли слухи. В “узкой стене” появился обитатель. Тем не менее никакой судебный процесс не начинался, а к такому наказанию не приговаривали никого, кроме еретиков. На то, чтобы разузнать побольше, ушло несколько дней. Один послушник, подпоенный вином для причастия, в конце концов сообщил, что по прямому приказу инквизитора в эту камеру заключили монаха-доминиканца.
