– Когда у тебя встреча с облатом? – прямо спросил приор.
– Сегодня вечером, после службы, – ответил Антонен.
Приор взял со столика подготовленный свиток и протянул ему.
– Ты отдашь ему эти страницы, которые я сам написал. И расскажешь ему, что обнаружил в крипте.
Эти слова ранили ризничего в самое сердце.
– Гийом, зачем?..
Приор перебил его:
– Затем, что от этого зависит жизнь Робера. Он не умрет, пока у нас будет хоть что‐то ценное, чтобы продать это инквизитору.
Он снова повернулся к Антонену:
– Ты скажешь, что я располагаю разоблачительными свидетельствами, что ты видел рукописи, что у меня есть письмо учителя и я строго запретил его копировать. Его охраняет ризничий. Жан, инквизитор тебя знает? Или нет?
Ризничий напрягся и, кажется, собрался плюнуть.
– Я послал письмо епископу, а твой друг кожевник отправится на север, в Париж, и поставит генерального магистра в известность, что одного из доминиканцев бросили в темницу из‐за ссоры с францисканцем, хотя его уже судили в Альби. Инквизитор не сможет долго удерживать Робера в темнице, а письмо, о котором ты расскажешь облату, сохранит ему жизнь.
Антонен и кожевник вместе вышли из зала капитула. Они молча шагали бок о бок через двор. У Антонена сильно болела челюсть, он так и не мог нормально дышать. Но он чувствовал себя лучше.
Он проводил молодого человека до ворот и помог погрузить на осла пожитки.
В воротах Антонен протянул ему медаль Экхарта, решив ее вернуть.
Кожевник дернул осла за уздечку, поскольку тот не желал покидать монастырский двор.
– Можешь оставить себе, – сказал кожевник и направился в сторону леса.
Месяц в “узкой стене”.
До Пасхи оставалось совсем недолго. Робер подумал, что ему не удастся помыться.
Уставом святого Бенедикта монаху предписывалось мыться дважды в год. Один раз на Рождество, другой – на Пасху. Он скучал по воде, но ощущал себя чистым. На стенах камеры выступало что‐то вроде плесени мелового цвета. Пыль от нее оседала на коже белой маслянистой пленкой, маскируя грязь. Робер слизывал с тела этот жирный слой. Волосы, глаза, даже зубы покрывались толстым налетом с запахом штукатурки. Для жертв инквизиции это был запах святости.
Робер писал на стене женское имя. Каждый раз его ноготь прочерчивал одни и те же линии, которые за ночь пожирала влажная плесень.
Робер не первый раз думал о женщине. В первые месяцы в монастыре ему для избавления от похотливых мыслей ежедневно добавляли в еду монашеский перец, вызывающий понос, но тот оказался недостаточно сильным средством. Не помогали ни пост, ни власяница, стиравшая в кровь его кожу, ни бичевание.
Целомудрие было самой суровой заповедью Христа, и Робер боролся. Постепенно он лучше узнал своего противника. Вместо того чтобы с ним сражаться и этим его ожесточать, он предложил ему свою дружбу и умилостивил его. Робер больше не пытался сопротивляться позывам плоти. Когда они его донимали, он не противился и позволял им устремляться куда заблагорассудится. Не было ни малейшей необходимости привязывать его руки, как это делали ризничие во всех монастырях с молодыми монахами. Стоило плотскому вожделению полностью им завладеть, как он превращал его в еще большее вожделение. В этом ему были подспорьем проповеди, с которыми он ходил по дорогам Лангедока, обращая неверующих. Он знал, что его вера способна покорить самые строптивые души. Плотское желание было на них очень похоже. И Роберу всегда удавалось превратить его в стремление к Богу.
Поскольку не противиться было лучше, чем бороться, то отныне повсюду, куда бы он ни пошел, его сопровождала женщина. Талифа. В память о дочери Иаира, скончавшейся от болезни и воскрешенной единым словом Христа: «…“талифа куми”, что значит: “девица, тебе говорю, встань”[10]. Слово “талифа” осталось для Робера именем всех женщин, влечение к которым он похоронил в своем сердце.
Дверь открылась. Яркий свет полоснул, как кинжал. Чьи‐то руки выволокли его из камеры. Он не сопротивлялся и позволил несколько метров тащить себя, потом оттолкнул тех, кто его держал, и встал на ноги.
– Вот и славно, монах, – сказал облат, жестом отстранив своих людей. – Из тебя мог бы получиться крестоносец.
– А из вас сарацины, – пробормотал Робер.
– Тебя хочет видеть инквизитор.
Облат подтолкнул его к главной часовне, где пленника ждал инквизитор. Робер заковылял через двор, избегая колючих лучей солнца.
В зале было темно, и понадобилось время, чтобы различить очертания предметов. Пятна сырости на стенах блестели, отражая огоньки свечей. Он подумал, отличаются ли они по вкусу от налета в его каменном мешке, который он слизывал, в поисках соли.
Инквизитор окинул долгим взглядом побелевшее, согбенное тело молодого монаха, приговоренного им к заключению, и поздравил себя с тем, что “узкая стена” как нельзя лучше исполняет его волю. Все, кто там побывал, теряли самоуверенность.
– Как ты себя чувствуешь, брат Робер?
