Его голос был таким же резким, как солнечный свет снаружи. Робер насторожился: внешний мир вызвал у него желание вернуться в камеру. Облат стукнул его, принуждая ответить, но он замкнулся в молчании. Инквизитор велел страже выйти.
Робера одолевала жажда. Он не сводил глаз с прозрачного стакана на столе, наполненного чистой водой: он не пробовал такой уже несколько недель. Затхлая вода, которую давали в камере, пахла навозом.
– Хочешь? Пей.
Инквизитор поднял свое тучное тело и подошел к нему, держа в руке стакан. Робер залпом выпил воду, как будто она была даром небес.
– Ты отважный человек, Робер де Нюи. Ты еще не страдал, как того заслуживаешь, но я размышляю о твоем будущем. Возможно, ты думаешь, что суд отнесся к тебе слишком сурово. Но тебе известно, что суровость очищает лучше снисходительности, и ни одна душа не может утверждать, что достаточно чиста для того, чтобы счесть назначенное ей наказание несправедливо тяжким. Вот потому‐то инквизитор никогда не ошибается.
Он вернулся на свое место на возвышении и сверху вниз посмотрел на Робера.
– Сегодня я хочу, чтобы ты написал для меня письмо.
– Я не умею писать, – отозвался Робер.
– Не умеешь писать? Ты, доминиканец?
– Сын крестьянина.
Его ответ вызвал у инквизитора улыбку.
– Ты упрямец, брат Робер. Твоей подписи будет достаточно.
– Что подписать?
Инквизитор достал из большой кожаной папки пергамент, на котором имя Робера было выделено цветными чернилами, и протянул его монаху.
– Признание в ереси, – бросил он равнодушно.
Робер поднял голову и окинул взглядом толстяка инквизитора. Самым пугающим в нем было не его непомерно разбухшее тело, не его власть, не призраки приговоренных к пытке и костру, бродившие вокруг него. Самым худшим было его душевное спокойствие. Он прямой дорогой шел вперед, убежденный в благословении небес. В нем не осталось места для сомнения – лишь уверенность в себе, несокрушимая, как точильный камень.
– Признание в ереси? – недоверчиво переспросил Робер.
– Да. У приора Гийома много друзей, он пользуется влиянием в высоких кругах нашего ордена. Я получил письмо от генерального магистра, он просит меня объяснить причину твоего заключения. Приор монастыря имеет право на время судебного расследования забрать своего монаха, за исключением тех случаев, когда речь идет о тяжком преступлении против веры.
Робер это понимал. Ересь обрекала его на заключение в “узкой стене”, и никто, кроме папы, не смог бы ничего сделать.
– Я никогда не подпишу такое признание.
Инквизитор снова налил в стакан прозрачную воду, заигравшую бликами на алтаре правосудия. Он вздохнул.
– Брат Робер, слово “никогда” принадлежит только Богу, но не людям.
Робер выпрямился и с вызовом посмотрел на инквизитора:
– Я готов.
– Готов к чему? – примирительно произнес инквизитор. – К пытке, что ли? Ты доминиканский монах, Робер, и имеешь право на уважение. Я тебя по‐братски отправляю назад в камеру, чтобы ты поразмыслил. Никто тебя пальцем не тронет.
Он хлопнул в ладоши, и появился облат в сопровождении двух солдат. Робер встал и пошел за ними следом. На пороге его остановил голос инквизитора.
– Мне доложили, что во время задержания прокаженных для препровождения их в собор один из присутствовавших при этом монахов был до того напуган, что устранился от исполнения своих духовных обязанностей. Интересно, кто это был: ты или твой брат Антонен?
От этих слов Роберу стало трудно дышать. Он вышел, не ответив. Облат потащил его к тюремному крылу. Сердце Робера часто билось. Он чувствовал сопротивление воздуха, который давил ему на грудь, как будто пространство сжималось вокруг него. Во дворе, не дойдя нескольких шагов до входа, он повернулся, как в своей тесной камере, и выставил плечо вперед.
Запихивая его в камеру, облат заметил женское имя, нацарапанное на стене.
– Талифа, – разобрал он. – Это невеста или мать? – хмыкнул он.
– И та и другая, – ответил Робер, устраиваясь в привычном тесном пространстве.
Его окружила тьма, и он начал перемещаться по камере. Погрузился в обычный для “узкой стены” прерывистый сон и в полусознательном состоянии, ползая боком между стен, стал шептать молитвы, заглушая голос инквизитора в голове.
Прошло несколько часов. Может, целый день. Невозможно было понять, как много времени утекло. Ему хотелось есть. Он услышал приближающиеся шаги и стал ждать, что принесут положенные ему суп и ведро.
Дверь отворилась, и ему явилось кошмарное видение. Сгорбленная старуха в лохмотьях, сжимавшая в руке трещотку. Облат втолкнул ее в камеру длинной тростью, держась на расстоянии. Старуха противилась и стонала, и уставившись на Робера безумным взглядом, вращала трещотку. Проказа изуродовала ее лицо и лишила зубов.
– Вот тебе и компания, монашек, – бросил облат.
Он захлопнул дверь, и наступила ужасная ночь с похожим на крики демонов яростным громыханием трещотки.
