Их радушный прием примирил нас со всем миром. Они знали, что над ними нависла угроза; прибытие высокого духовного лица из ордена доминиканцев могло бы их напугать или ожесточить, но эти женщины восприняли его визит как благо. Экхарту нравилось их общество. Он быстро выяснил, что слухи о том, будто они еретички, совершенно безосновательны. По его мнению, они были виновны только в духовном рвении.
В их столь яростно порицаемых стихах трепетало то же пламя, что и в Песни Песней. Их преступление состояло в том, что они писали для всех, на народном языке, как и он свои проповеди. И они были свободными, а не затворницами, связанными обетом. Орден никогда не питал пристрастия к свободе и, вместо того чтобы защищать эти благочестивые души, изводил их подозрениями. Экхарт был единственным, кто вступился за них.
Дело можно было уладить без лишних сложностей, в духе христианского милосердия, если бы не вмешался один человек, вспоминать о котором мне противно.
Этот человек – Генрих фон Фирнебург, архиепископ Кёльнский. Плотный мужчина с туповатым крестьянским лицом и странными, узкими, как у татар в Каффе, глазами, обведенными темными кругами.
Он любил выпить и любил деньги. Это был самодовольный и завистливый невежа. Говорили, что у него часто болели зубы, и от этого портилось настроение. Кроме мучительной боли, которая не давала ему спать по ночам, он еще ненавидел людей, более известных, чем он, и всех доминиканцев. Первые наносили ущерб его тщеславию, вторые – его богатству.
Сама природа не позволяла Экхарту и этому человеку прийти к согласию.
В те годы Церковь в Германии переживала глубокий кризис. Преданные императору знатные люди подкупали священников, заставляя их пренебрегать властью папы Иоанна. Повсюду расплодилась коррупция. Наш орден не был поражен заразой симонии[18], но он неуклонно обогащался, и это вызывало подозрения. Изобилие и роскошь шли вразрез с принципами нищенствующих проповедников. Но что было делать? Авторитет ордена так вырос, что все пожертвования в этих землях, не попадая в сундуки архиепископа, оседали в кошельках доминиканцев, как и значительные суммы по завещаниям, чтобы получить место на одном из доминиканских кладбищ, с которых, по слухам, души быстрее попадали на небеса. С давних времен шла молва о том, что наше отпущение грехов ценится Богом и ангелами выше и избавляет душу усопшего от необходимости маяться в чистилище. Священники в германских землях обвиняли нас в том, что мы воруем у них покойников, а архиепископ переправлял эти жалобы в Авиньонскую курию.
