Генрих фон Фирнебург шагал широко. В споре Фридриха Австрийского с Людовиком Баварским за титул императора он занял сторону первого. Его голос в пользу австрийца был оплачен изрядной суммой в 40 000 марок, что не помешало его немецкому сопернику победить на выборах. Архиепископ, выступивший против нового императора, которого папа собирался отлучить от Церкви, естественно, получил поддержку Авиньона. Духовную и финансовую. Курия выплачивала ему значительную ренту, дабы он обеспечил уважение к евангелической бедности в своей епархии. Итак, главный враг Экхарта был богат и находился под защитой папы, и это делало его опасным противником.
Их первая встреча могла бы изменить исходную позицию, если бы Экхарт проявил сдержанность. Но он вел себя с безмозглыми клириками так же, как с врачами-недоучками. Вспыльчиво.
Он не счел необходимым сразу по прибытии нанести визит архиепископу. Поэтому первое приглашение Его Высокопреосвященства скорее напоминало приказ.
В последующие месяцы ситуация еще больше осложнилась. Экхарт никогда не отчитывался в своих действиях перед советом, хотя был обязан это делать. Но его это не волновало. Он не понимал, насколько папу беспокоит рост инакомыслия, затронувший Германию, и насколько возросла независимая власть архиепископа. Экхарт полагал, что еретика нужно исправлять словом, архиепископ же намекал на то, что безбожнику нужно сначала перерезать горло, а потом уж его выслушать. Терпимость учителя расценили как подозрительную. В его проповедях кое‐кто уловил отголоски идей, которые отстаивали те, кого преследовала инквизиция. Архиепископ потребовал объяснений. Напрасно. Прошло еще несколько унизительных для него месяцев. Пренебрежение учителя нанесло удар по гордости этого завистливого человека. Ни единого знака почтения или хотя бы внимания, только несколько случайных писем, которые архиепископ в гневе обругал и, обозвав “Экхартовыми ошметками”, швырнул в лицо своему секретарю. Никто еще так с ним не обращался. Он набрался терпения и ждал, когда его влияние в Авиньоне достаточно вырастет, а папа достаточно ослабеет, чтобы ему не мешали действовать.
Он ринулся в атаку в 1323 году.
Ему удалось подкупить двух-трех наших братьев, и те принялись распространять клеветнические слухи об Экхарте. Они раздавали памфлеты, которые высмеивали образованность учителя или очерняли его, называя еретиком. Учитель не защищался. Благодаря своему положению в ордене он подчинялся непосредственно Святому престолу. И не был обязан отчитываться перед кем‐либо, кроме папы и Парижского университета. По правде говоря, он признавал над собой лишь одну власть – свою собственную. Эта черта характера дорого ему обошлась.
Была инициирована судебная процедура. Первое слушание состоялось 3 марта 1323 года.
Архиепископ назначил следственную комиссию. Когда он принял нас в Бонне, в своем сияющем дворце, приличествующем скорее вельможе, нежели священнику, помогать ему были призваны два комиссара. В этот отдаленный город, где он жил, потому что, как говорили, климат там был мягче, а вино ароматнее, чем в Кёльне, нам пришлось добираться пешком. Он умело подобрал следователей – инквизитора и францисканца, и те составили список фраз из проповедей учителя, которые были расценены как подозрительные. Никто не осмелился произнести слово “ересь”, но план по уничтожению Экхарта был запущен.
Архиепископ принял нас в большом зале для судебных заседаний, сидя в напоминающем трон резном деревянном кресле, слишком маленьком для него. Его круглая голова возвышалась над спинкой, изготовленной для какого‐то невысокого епископа, у которого он позаимствовал атрибут высокого сана. Он заговорил добродушным тоном, подчеркнув, что члены собрания питают благоговейное восхищение перед выдающимся представителем доминиканского ордена, стоящим перед ними. При этом на лице францисканца, для которого имя Экхарта ничего не значило, мелькнула недобрая улыбка.
– Магистр, – произнес архиепископ, – мне было поручено…
Экхарт грубо перебил его:
– Кем?
Архиепископ выпрямился на своем маленьком троне:
– Папой Иоанном.
– Папа не дал бы поручение архиепископу судить магистра доминиканцев. Ты князь церкви, но ты не благочестивый человек. Твоя благородная кровь презирает клириков. Ты воюешь, интригуешь, торгуешь своими услугами. Ты обвиняешь меня в нечестивости, а сам ты человек без веры, слуга сильных мира сего. Для меня ты не архиепископ, ты даже не простой священник, ты сложил с себя мантию, дабы блюсти интересы своих компаньонов.
– Как ты смеешь? – проговорил архиепископ.
– Я ничего не смею, Генрих. Для того чтобы сметь, нужна смелость, а говоря с тобой, я в ней не нуждаюсь.
Экхарт подошел к трону, и я решил, что сейчас он поднимет руку на архиепископа. Но он даже не взглянул на него и повернулся к инквизитору и францисканцу, который уже не улыбался.
– Я пришел узнать, каковы ваши умозаключения, поскольку они лично ваши, а сам буду держать ответ перед папой в Авиньоне.
Два монаха, потрясенные, протянули ему связку пергаментов, и мы молча покинули дворец.
Таков был Экхарт. В нем таилась необузданная сила. Иногда его лицо каменело, как будто его настигала смерть. Тогда на нем появлялось пугавшее меня выражение, похожее на безумие или что‐то еще похуже, нечто зверское, нарушавшее приятную гармонию черт. Оно проступало наружу, поднимаясь из самых глубин его существа или, может, принадлежало демону, идущему за ним по пятам, но пока еще мне незнакомому. Экхарта успокаивала тишина, когда он молился, сложив ладони у самых губ. Но я не уверен, что это была именно молитва. Его глаза были широко открыты, и в них горел огонь.
