Некоторые люди так же коварны и смертельно опасны, как эти острые лезвия, которые злодеи прячут под одеждой. Нож архиепископа звался Канселем. Это был маленький, сангвинического темперамента человечек, совершенно неотесанный, по непонятным причинам получивший прозвище Шустрый. Даже мне, послушнику без претензий на выдающийся ум, Кансель Шустрый казался простаком. Так думал не я один.
Позже мне стало известно, что он принадлежал к секте францисканских фанатиков, которых называли спиритуалами: они хотели установить на земле евангельскую бедность в самой крайней форме.
Кансель возглавил делегацию братьев, которые пришли в Авиньон, чтобы спросить у папы, благочестиво ли продолжать питаться. Ибо главной заповедью францисканцев было ничего не иметь. Поскольку пища – это определенная форма собственности, то эти блестящие умы спросили у Его Святейшества, не будет ли правильнее, дабы попасть на небеса, позволить себе умереть от голода, чем нарушить обет бедности. Они покинули Авиньон, сопровождаемые насмешками курии.
Позднее Кансель отправил папе послание с просьбой отменить привилегии, которые он дал доминиканцам, этим “псам Господним”[19], как прозвали нас братья францисканцы. Он обвинил нас в том, что в наших храмах мы заставили изображать распятого Христа с одной свободной рукой, которая якобы считала монеты в кошеле, висевшем на поясе Иисуса, чтобы таким образом прославлять святую любовь к деньгам.
Францисканцы поддерживали германского императора, и архиепископ, хоть и считался официально его врагом, видел в нем вероятного союзника на тот случай, если ситуация изменится в его пользу, а значит, в пользу преданных ему монахов. Император хотел выбрать антипапу из числа францисканцев. Возможно, однажды этот орден завоюет Авиньонский престол. По этой причине Генрих фон Фирнебург взял к себе личным секретарем безупречного францисканца – полезную пешку, чтобы при необходимости получить прощение, если судьба повернется к нему спиной.
Кансель сделал меня своим личным врагом, внушив архиепископу и всем высшим чинам францисканского ордена ненависть к Экхарту и всему, что с ним связано. Ибо в саду душ этих людей пышно цвела ненависть. Они думали только о том, как бы погубить учителя, и осаждали курию, засыпая ее жалобами и ложными доносами. Из его проповедей они извлекали обрывки фраз, составляли из них единые тексты, подозрительно еретические, и призывали открыть инквизиторский процесс.
– Твоего учителя поджарят, – шипел Кансель, когда мы встречались.
Его беззубый рот, казалось, был создан для того, чтобы изливать яд. Впрочем, у него и один глаз был похож на змеиный, изувеченный давним ожогом, от которого зрачок помутнел, покрылся желтыми рубцами и вытянулся вертикально, как у гадюки. Когда он говорил, то наклонял голову к плечу, чтобы разглядеть то, что находилось в темном поле его ослепшего глаза. Его тонзура была выбрита неровно, он выглядел неряшливо и сильно смердел. Он выставлял напоказ свою бедность как доказательство веры, ведь истинному францисканцу полагалось выглядеть более обездоленным, чем калеки, сидящие у церковных ворот, и таким образом давать урок братьям-доминиканцам, испорченным роскошью.
Кансель постоянно давал наставления, обучая плохо жить. Несчастные послушники, отданные ему на попечение, напоминали призраков. Он безжалостно заставлял их воздерживаться от еды и грозил избить кнутом, если они соблазнятся кусочком сала. Он следил, чтобы в тарелки не попадало ни крошки сытной еды. Его отвращение ко всему, что изготавливалось из животных, доходило до того, что он не носил ничего кожаного. Его сандалии были сплетены из веревок. Ему претило любое прикосновение к чему‐то живому. Я спрашивал себя, как он выносит свою собственную плоть.
Между тем он развернул против нее целую кампанию разрушения и морил себя голодом до того, что у него атрофировались мышцы рук и ног, или питался паразитами, которые на нем развелись. Казалось, его кости вот-вот прорвут кожу, однако его энергия была неистощима, особенно когда дело касалось истребления ближнего.
Я считал, что архиепископ держит его при себе из суеверия, как ведьмы подкармливают жаб для того, чтобы задобрить демонов. Когда злоупотребления архиепископского двора вызывали слишком много шума и иерарху не хватало власти это замять, он выставлял вперед своего францисканца как знамя святости.
И Кансель пользовался доверием своего хозяина.
Его фанатичность снискала ему определенную известность в ордене. Так, например, он осуществлял духовное руководство несколькими обителями бегинок, с презрением относясь к тем общинам, что находились под началом доминиканцев.
– Мои бегинки богобоязненны, – говорил он. – Они невесты Христа, а ваши – люэса.
Францисканские бегинажи пребывали в разрухе. Говорили, что это монастыри для бегинок попроще, из низших сословий, – для дочерей ремесленников, крестьян, разорившихся горожан. Кансель, желая опорочить репутацию “доминиканских бегинажей”, без устали распускал грязные слухи. Он утверждал, будто там служат черные мессы, во время которых распятия кровоточат, а девственниц отдают вожделеющим их демонам.
Этот человек кормился клеветой и ложью и оправдывал зло, причиненное людям, пользой, которую приносил Церкви.
Кансель пристально наблюдал за Экхартом.
Он присутствовал на нескольких его проповедях. Не для того, чтобы слушать, а для того, чтобы найти признаки греховности в голосе, жестах и внешности проповедника, который привлекал женщин. Для Канселя проповеди были просто болтовней, и, если бы ему дали власть, он их все запретил бы, как и книги, которые следовало пустить на растопку вместе с дровами. Вера не для того, чтобы ее обсуждать, ею нужно жить.
Экхарт оказался трудной мишенью. Кансель чувствовал его твердость и пыл, и его францисканское сердце откликалось на них. Но были еще и женщины. И их преклонение перед этим человеком. Кансель не мог объяснить его ничем, кроме скрытого извращения, столь изощренного, что ему не удавалось его распознать.
В присутствии Экхарта он молчал и держался почтительно. Взгляд учителя пронизывал монаха насквозь, словно тот был из воздуха. Чтобы излить свою желчь, Кансель набрасывался на меня. Ему докладывали о наших продолжительных визитах в бегинажи.
– Ты и твой учитель, что вы там такое делали?
При каждой нашей встрече он обещал, что я попаду в ад, и подсылал ко мне своих послушников, чтобы они меня поколотили. Приобретя изрядный опыт драк в Сорбонне, я довольно легко отражал их натиск. Они значительно уступали в силе “сарацинам”.
Куда бы ни направили нас наши дела, францисканец всегда шел за нами по пятам. Кансель взял наш след и не терял его, как зверь на охоте.
Его план был прост: он хотел вычеркнуть имя учителя из книги Церкви и стереть с лица земли непокорных бегинок.
– Он будет гореть вместе со шлюхами Свободного Духа, – клялся он мне.
Кёльнские священнослужители опасались Канселя. Я же его не боялся. Несмотря на все угрозы, я считал его безобидным.
Я ошибался.
Он‐то и погубил моего учителя.
Конечно, был судебный процесс, были изнурительные путешествия в Авиньон и инквизиция, которая осудила его произведения и прокляла их во веки веков. Но инквизиция не добралась до сердца Экхарта. Его разбил Кансель.
