Я спал до полудня, а когда проснулся, с некоторым трудом мог вспомнить подробности прошлой ночи. Со мной так иногда случается после того, как я всматривался в людей - потом наступает что-то вроде похмелья, когда трудно собраться с мыслями и понять толком хотя бы собственные ощущения. Я попросил служанку заварить кофе покрепче и, прихлебывая его небольшими глотками, понемногу восстанавливал в памяти то, что слышал и видел вчера. И чем яснее становилась картина, тем меньше она мне нравилась. Итак, Агилойя явно замышляет что-то, а его посланники - не более что маневр для отвода глаз, нацеленный на притупление бдительности императора. Не моё дело давать советы его величеству, к тому же по вчерашним его словам я мог судить, что он вполне трезво оценивает положение. Но оставалось ещё кое-что: Агилойя знает обо мне. Теперь в сражениях он будет учитывать тот факт, что его противник обладает способностью одним взглядом охватить всё поле боя, знать, где сейчас соперник и что он замышляет. Это если не нивелирует преимущество Аугусто, то по крайней мере уменьшит его. Должен ли я сообщить об этом императору? Да, разумеется. Это мой долг, и это то, что я хочу сделать. Вот только одна загвоздка: если сказать императору сейчас, он наверняка запретит мне уезжать. Я с таким трудом выбил этот отпуск, я, чёрт возьми, сполна его заслужил. В конце концов, это не я стал причиной утечки информации, и меньше всего мне хотелось отвечать за чужие грехи теперь, когда я был нужен Элишке. Поразмыслив и выпив три чашки кофе, я решил пока ничего не говорить императору. Он сам сказал, что до весны, как это всегда происходит, война будет приостановлена. К весне я вернусь, тогда и скажу ему.
Приняв решение, я принялся собираться в дорогу. Не то чтобы сборы были особенно утомительными: вещей я не брал, и всех хлопот было - проинструктировать слуг, на которых оставался дом, раздать старые долги и утрясти кое-какие дела. Каждый, с кем я говорил в тот день и утром следующего, спрашивал, когда я вернусь, и каждому я отвечал, что к весне. Каждый улыбался, кивал и желал мне удачи, а я усмехался и отвечал, что удача мне уже улыбнулась, большего и не надо.
Только капитан Ольендо, непосредственный мой командир, к которому я зашёл с официальным императорским указом, не улыбнулся и не сказал, что рад за меня. Он вообще был неулыбчивый человек.
- Ты поедешь по Болтуонской дороге? - спросил он, хмуро изучая документ, даривший мне долгожданную свободу на целых четыре месяца.
- Думаю, да - так короче всего. А что?
- Возьми с собой двух ребят. Нет, лучше троих.
- Зачем это?
- В последнее время там неспокойно, - сказал Ольендо, по-прежнему сжимая бумагу в руках - так, словно ему очень хотелось бы её оспорить, да императорская печать в нижнем углу не давала. - И вообще, с чего тебе вздумалось переться на зиму в свою деревню? Там, небось, снегу наметает по пояс. И четыре месяца, чёрт тебя дери! Кем прикажешь тебя на это время заменить?
- Сир капитан, мои бумаги в порядке? - холодно спросил я, изо всех сил сдерживая внезапно подкатившее бешенство. Проклятье, в словах Этьена есть доля истины - я им не цепной пёс! И ни разу за шесть лет, проведённые мной в Сиене, у меня не было отпуска! Я даже на Элишке женился во время трёхдневной увольнительной по случаю Праздника Урожая.
Ольендо посмотрел на приказ с ненавистью, дёрнул усами.
- В порядке, сир лейтенант. Валите к чёрту. Да не забудь, что я говорил тебе про дорогу на Болтуон! - крикнул он мне в спину, но я уже захлопнул дверь.
Если бы он не начал ворчать и давить на меня, если бы я не был так зол - чёрт знает, может, я и послушался бы его. Не знаю, изменило ли бы это хоть что-нибудь, но позже думать об это было невыносимо, а не думать - невозможно. Но будущего знать не дано никому, и о словах капитана я забыл, едва выйдя за порог казармы. Свобода! Наконец-то свобода! Я развязал шейный платок, который вдруг показался мне слишком тесным. Какого чёрта я должен был думать о химерных опасностях, когда впереди меня ждала Элишка и целая зима в нашем с ней маленьком замке, доставшемся мне от отца? И за всю эту зиму никто, ни разу не выведет меня в поле, залитое чужой яростью, ненавистью и страхом, и не спросит, что я вижу на другой его стороне...
Вечером я выехал из Сианы через западные ворота, и единственным, что меня печалило, было то, что Этьен так и не заглянул накануне в "Три жёлудя".
