Когда повозка остановилась, мне казалось, что на моём теле не осталось ни одного живого места. Я услышал суету, брань, фырканье уставших коней. Мои похитители говорили на языке, которого я не знал и даже никогда не слышал, но по звучанию мне казалось, что это может быть одно из наречий Рувана. Впрочем, это ничего не объясняло..
Меня стащили с повозки и куда-то поволокли, потом бросили наземь. Грубая рука сорвала повязку со рта. Мои глаза оставались завязаны, и я по-прежнему не видел этих людей, но спросил:
- По чьему приказу вы действуете?
Должно быть, мой голос прозвучал слишком спокойно - в человеке, стоявшем напротив меня, я ощутил колебание. Не
- Я хочу знать, кто отдал вам приказ, - повторил я. - Больше ничего.
Как следовало ожидать, ответа я не получил. Я даже не был уверен, что он понял меня - между собой эти люди по-прежнему говорили на своём языке. В рот мне ткнули что-то горячее, пахнущее чёрным перцем, в чём я через миг узнал жареное мясо. Первым порывом было отвернуться, но они наверняка заставили бы меня есть насильно, к тому же мне нужны были силы, независимо от того, что ждало меня впереди. Потом мне дали выпить воды и снова завязали рот - до следующей стоянки, случившейся лишь через сутки.
Так продолжалось четыре дня.
За всё это время меня развязывали лишь несколько раз, позволяя справить нужду. Повязку с глаз не сняли ни разу, и жестоко избивали за каждую попытку хотя бы ослабить её. Я понимал, почему они делали это: я был совершенно дезориентирован и потому не мог помышлять о побеге. К тому же если бы кто-то случайно увидел меня на обочине, где останавливалась повозка, или на дороге, то вряд ли смог бы опознать человека, чья голова обмотана грязной тряпкой.
Проклятье, они действительно хорошо всё продумали.
К концу пути я был уже совершенно измучен, настолько, что почти не осталось сил злиться. Думать мог только об одном: как хорошо, что я не сообщил Элишке заранее о своем приезде - иначе бы она уже сходила с ума. Со своими пленителями я не разговаривал даже в те нечастые минуты, когда мог это сделать, поэтому вся надежда была на то, что рано или поздно мне окажут честь знакомства с их нанимателем.
Когда с моей головы наконец сдёрнули тряпку и я, отойдя от короткой вспышки белой слепоты, увидел перед собой высокие серые стены с крепостным рвом перед ними, первым, что я испытал, было облегчение.
Глаза, отвыкшие от дневного света, невыносимо резало, и я не мог толком смотреть по сторонам, поэтому не смог сходу определить, куда именно меня привезли. Это был, без сомнения, замок, но чьё-то ли частное поместье или тюремная крепость - сказать я не мог. Мне освободили ноги и рот, оставив руки связанными, и повели сперва двором, потом коридорами, лестницами и галереями. В конце концов передо мной открыли дверь и толчком в спину заставили переступить порог.
В узком зале, освещённом тусклым светом осеннего дня, лившимся из бойниц, стоял человек, которого я и ждал, и не ждал увидеть. Разум подсказывал, что за всем этим стоит именно он, но я отказывался верить до того самого мгновения, когда он повернулся и посмотрел мне в глаза.
Ох, Этьен...
Он сменил свой мундир на льняную, довольно щёгольскую сорочку с кружевным воротом и манжетами. Бархатные бриджи по последней моде плотно облегали его длинные сильные ноги, из-за кожаного ремня с серебряной пряжкой торчала рукоятка плети. Он, как мог, уложил и пригладил волосы, протестовавшие против такого произвола и всё равно спадавшие на лоб. Рядом со мной, измученным, избитым, грязным, он казался сейчас настоящим аристократом, утончённым придворным... придворным его милости графа Агилойи, надо полагать. Какое-то время мы молча разглядывали друг друга, почти с тем же удивлением, как в тот вечер неделю назад, когда встретились случайно в сианской таверне... случайно... ах, Этьен.
- Ну, - сказал я коротко, - я жду твоих объяснений.
Он, кажется, слегка вздрогнул от звука моего голоса. Потом нетерпеливым жестом махнул рукой людям, которые меня привели. Я подавил желание оглянуться и посмотреть им вслед. Этьен подошёл ко мне, медленно, как будто нарочно сдерживая шаг, достал из ножен кинжал и перерезал верёвки на моих руках.
- Благодарю, - холодно сказал я, растирая запястья. - Но я, кажется, задал тебе вопрос.
Он сунул кинжал обратно в ножны и отошёл в сторону, всё ещё не проронив ни слова. Казалось, он избегает смотреть на меня. Я, не двигаясь с места, смотрел, как он подходит к столу, на котором стоит бутылка чёрного стекла, и разливает вино по двум бокалам.
- Садись, - не глядя на меня, негромко сказал он.
- Благодарю покорно. Постою.
- Сядь, Леон.
- И что дальше - угостишь меня запасами матерлоне из своих погребов? Этьен, что всё это значит, дьявол тебя побери?!
