Per creperum (СИ) полностью

Я осёкся. Помню ли я Греной?.. Разве мог его забыть хоть кто-то из нас, совсем ещё зелёных мальчишек, отправленных в первый учебный бой, опасно похожий на настоящий? Он и был настоящий, но мы поняли это слишком поздно. Трое из нас погибли на том учении. Четвёртым мог стать Этьен - и стал бы, если бы я не увидел "врага", такого же мальчишку, как мы, лежащего в засаде под надёжным прикрытием зарослей бузины и целящегося в Этьена из мушкета. Это был Алонсо Пьёр, заклятый школьный враг Этьена. Для него это не было учением. Прошло десять лет, но я всё ещё помню его лицо, помню, как он холодно щурился, прижав мушкет к плечу, как подёргивалось его веко. Я помню это, несмотря на то, что в тот миг находился почти за полмили от него, на другом конце поля. Но я его увидел - красный вихрь ненависти и жажды убийства, вившийся над его головой и плечами, над пальцем, подрагивавшем у курка. Увидел, потому что на учебном поле под Греноем, где мы впервые действительно убивали, убивать взаправду не хотел никто - никто, кроме Пьёра.

Я увидел это и закричал во всю глотку, так, что от меня шарахнулись двое парней, лежавших со мной в окопе: "ЭТЬЕН!!!"

Он услышал меня. И обернулся на зов в тот самый миг, когда Алонсо Пьёр нажал на курок.

- Мне содрало кожу на виске, - тихо сказал Этьен. - А если бы не ты - снесло бы полголовы. Ты никому не сказал, почему выскочил из окопа... и мне не сказал. Тебя отправили в острог за нарушение приказа, и ты отсидел там неделю - за то, что спас мне жизнь. Леон, - говоря это, обессиливая меня этими словами и этим воспоминанием, он подходил ближе и ближе и теперь оказался прямо передо мной, - я остался жив тогда лишь потому, что ты был на моей стороне. А Ренор... помнишь Ренор? Там я был на твоей стороне, и, когда ты неправильно чистил мушкет и испортил его, взял на себя твою вину, и меня высекли вместо тебя. Мы были на одной стороне всегда. Мы не можем быть по разные стороны. Не можем. Это неправильно.

"А то, что ты подло похитил меня - это правильно?" Я хотел ответить, хотел огрызнуться, обругать, оскорбить его - и не мог. Я помнил, всё ещё помнил тот липкий ужас, который испытал, увидев внезапно перед собой в окопе не комья дёрна, а застывшее лицо Алонсо Пьёра - так чётко увидев, будто оно и впрямь было передо мной... Но хуже, страшнее всего было не это, а то, что я совершенно точно знал, где он и что собирается сделать.

Потому что это было важно для меня. Этьен был важен для меня.

Боже, как трудно мне было в эту минуту... Я был подавлен, почти раздавлен физическими испытаниями последних дней и ещё больше - нынешним, душевным, и потому очнулся от глухого, тоскливого ошеломления, лишь ощутив странное чувство - как будто я уже не один.

Этьен обнимал меня.

Его ладонь лежала у меня на спине. Бёдра, обтянутые нарочито тесными штанами, вжимались в мой таз. Он притянул меня ближе, и прежде, чем я успел понять, что происходит, поцеловал меня, жадно и крепко, с чуть слышным стоном, которого как будто не мог удержать.

Я обомлел настолько, что вырвался не сразу, и несколько мгновений позволял его рту мять мои губы. Потом резко отступил и, оттолкнув его, ударил в лицо кулаком. Он или не ждал этого, или нарочно не уклонился. Я бил в полную силу, и Этьен пошатнулся от удара, но тут же выпрямился. Я рассёк ему губу, и кровь хлынула по подбородку. Он отёр её - и вдруг ухмыльнулся окровавленным ртом.

- Значит, вот так, - сказал он, и его злая, почти безумная усмешка стала ещё шире. - Похоже, я всё-таки ошибся. Кое в чём ты определённо изменился... к лучшему.

Я молчал, стискивая кулаки и тяжело дыша. Этьен стоял в двух шага от меня. Если бы он потянулся ко мне, я ударил бы его снова. Дело было не в нём... и в нём. Проклятье, я уже ничего не знал и не понимал.

- Это твоё окончательное решение? - медленно, тяжело роняя каждое слово, спросил Этьен.

Я не ответил, не шевельнулся, не отвёл взгляд. Это был единственный ответ, который я мог ему дать.

Кровь всё лилась из его разбитой губы. Он снова отёр её и сказал:

- Хорошо. Ты сам виноват.

Впервые я почувствовал это с ним.

Не в Греное, раньше, намного раньше. Сколько нам было тогда - двенадцать? Вряд ли больше. Мы, как все мальчишки, крепко дружившие друг с другом, часто ссорились и, случалось, дрались. Он всегда побеждал, потому что был крепче и сильнее меня, но в ловкости я превосходил его и потому каждый раз вынуждал доказывать его первенство, снова и снова. Теперь, после всего, что случилось, я могу, наверное, признать, что мне просто нравилось это. Нравились наши драки, его сила, моё проворство; я мог сбить его с ног подножкой или удачно проведённым захватом, используя его же собственный вес. Но если он одолевал меня и подминал под себя, вырваться я уже не мог. И я хотел, да, хотел, чтобы он это сделал. Хотел.