Однажды во время одной из таких драк - совершенно не помню, что мы в тот раз не поделили, - мы оба разошлись ни на шутку и отметелили друг друга по-настоящему, так, что синяки на обоих не сходили неделю. Дело было на холме, поднимавшимся позади нашего пансиона; мы сцепились и покатились вместе со склона, сбивая тело в кровь о выступавшие из земли мелкие камни, но готовые скорее разбиться насмерть, чем впустить противника из хватки. Наконец мы оказались внизу - я снизу, он сверху, изо всех сил сжимая мои бёдра коленями, - и замерли, шумно и хрипло дыша, уставившись друг на друга с самой лютой ненавистью, какую только знали мы, мальчишки. Наши лица были так близко друг к другу, что волосы Этьена щекотали мой лоб. И тогда я вдруг
То, что подчиняет людей себе - вот что я иногда могу видеть тем, что мой император Аугусто именует "боевым взором". Он не знает, что началось всё это со мной не в бою. Вернее, не в том бою.
Этьен придавливал меня собой, не давай шевельнуться, его пальцы стискивали мои запястья с такой силой, что руки у меня онемели. И вдруг он начал двигаться. Его пах был прижат к моему паху, и я чувствовал, как что-то жарко, быстро пульсирует в нём - в такт с моей собственной плотью, которая тоже налилась и окрепла под форменными штанами. Я сам не заметил, как стал двигаться вместе с ним. Никто из нас не сказал ни слова; мы неотрывно смотрели друг другу в глаза, его тёмно-карие словно намертво сцепились с моими серо-зелёными, и мы тёрлись друг о друга, вот так, не снимая одежды, лёжа в траве, с тем же яростным неистовством, с которым минуту назад дрались. У меня не было ни единой мысли в голове, я начал стонать, громче и громче, и в конце концов мы оба кончили, почти одновременно, обволакиваемые непроглядной пеленой белого дыма.
Мы ещё тяжело дышали, приходя в себя после экстаза, когда над нами раздался крик воспитателя, наконец нас догнавшего. Он, по счастью, ничего не понял, но за драку устроил нам нешуточную взбучку. Нас растащили в разные стороны - и до конца дня заперли по своим комнатам. Остаток этого дня я провёл как во сне, как в опьянении, потрясённый не только тем, что случилось между нами, но и тем, что принял в тот раз за плод своего разгулявшегося воображения. Это было в разгар лета, а мы по уставу в любое время года носили тесные и узкие школьные мундиры - может, думал я, стоя у окна и обхватив плечи руками, нам обоим чересчур напекло голову в это утро, а мне так особенно. Точно, проще всего сделать вид, что нам всё это приснилось. А может, так оно и есть? Утром следующего же дня я уже не мог сказать с полной уверенностью, хотя ночью мне снился Этьен, и проснулся я мокрый от ночного юношеского излияния.
Мы были почти совсем детьми тогда. Вскоре нас отправили в первый учебный бой, и там молодые ученики пансиона для будущих офицеров могли излить свою жажду насилия в полной мере. Нам стало не до драк, и хотя время от времени мы с Этьеном ещё сцеплялись, но того, что случилось тогда под холмом, больше ни разу не повторилось. Уже через месяц я уверил себя, что этого и вовсе никогда не было. Тем более что, когда мне исполнилось тринадцать, я попал на первый в своей жизни взрослый бал, где должен был сдать экзамен изящных манер, и там впервые влюбился.
Разумеется, в девушку.
Я был тем, что некоторые скептичные философы - а вслед за ними Этьен - насмешливо называют "восторженный молодой человек". Я увлекался поэзией, музыкой, кодексом рыцарской чести, вышедшим из моды почти сто лет назад, минувшими эпохами, Фернаном Риверте. Этьен не увлекался ничем и частенько говаривал, что после выпуска подастся в морские разбойники. Это пошло бы ему - грубоватому, порывистому, сильному, безрассудному. Я обещал, что, как только закончу поэму для дамы моего сердца, сразу же возьмусь за оду в честь его славных подвигов. Мне было тринадцать лет, я говорил совершенно серьёзно. Этьену тоже было тринадцать, и он смеялся надо мной. Он говорил, что я со своими талантами наверняка найду более разумные сферы, где сумею себя применить.
