Штурмовал замок... сианский люд... Всё это не укладывалось у меня в голове. Но конечно - ведь кадаризм когда-то был привилегированной верой, при императоре Родриго Третьем в неё обратилась чуть ли не половина аристократии. Треть Сианы - кадары, и теперь Аугусто сжигал их единоверцев у них на глазах... О, мой император... Если бы я был там - я бы сказал вам, какого цвета их ярость и страх.
- Аугусто бежал из Сианы, - холодно блестя глазами, продолжал Этьен. - И был почти рад отдать её Агилойе - сам он уже отчаялся успокоить народ. Граф вошёл в город как хозяин и, разумеется, тут же объявил кадарам амнистию. Церковники поворчали, но триста жертв на какое-то время утолили их жажду крови. Сейчас Аугусто в провинции Кондалесс, зализывает раны, но по факту война им уже проиграна. Агилойя заставит его подписать отречение и вскоре будет коронован. Ты больше не нужен ему, мой бедный друг. Ты никому больше не нужен.
Он, видимо, думал ввергнуть меня этими словами в полное замешательство. На самом же деле я ощутил облегчение. Не нужен - ну и славно. Как я был бы счастлив, если бы все, все оставили меня наконец в покое.
- Кстати, сир Идара сегодня сообщил мне новости о твоей жене, - небрежно продолжал Этьен. - Она собирается замуж. Не бойся, её выбор пал на достойного человека. Агилойя к нему благоволит, так что с ней всё будет хорошо, как и с твоим сыном. Как знать - может, когда-нибудь ты даже увидишь их?
- Чего ты добиваешься, Этьен? - спросил я - видимо, спокойнее, чем он ждал от меня, потому что его улыбка слегка померкла.
- Ничего, - резко сказал он. - Ничего. Я уже всего добился. Ты мой. Если сбежишь, я расскажу всей Вальене, что делали с тобой мои стражники, пока я был в отъезде. И твоя Элишка тоже узнает. Ты будешь опозорен.
- Неужели ты всерьёз думаешь, Этьен, что мне ещё страшен позор?
- Мне плевать. Но отныне у тебя всегда будет только один выбор: я или мои солдаты.
- Твои солдаты. Уж по крайней мере они, когда меня трахают, не говорят мне о своей неземной любви. Сир Идара, простите, если я вас смущаю, - повернувшись к сианцу, слушавшему нас с разинутым ртом, любезнейшим тоном добавил я.
Этьен смотрел на меня исподлобья. Весь его лоск, вся его напускная искренность разом куда-то исчезли. А мне не требовалось притворяться, чтобы отвечать улыбкой на его прожигающий взгляд. Ты ждал застать меня не таким, не так ли? Думал, что я валяюсь в постели, зализывая раны и скуля, и тоскливо пялюсь в окошко на кусочек неба, которое ты мне подарил? Что ж, так и было, и если ты хотел поглядеть на меня такого, тебе стоило вернуться чуточку раньше. Или вовсе не вытаскивать меня из подземелья.
Хотя, ты знаешь - это мало бы что изменило.
- Сир Идара, - сказал я, беря Этьена за руку, - вы нас извините?
Этьен содрогнулся от моего прикосновения. И то правда - впервые я дотронулся до него по собственной воле, первым. Идара торопливо закивал, краснея, как рак. Он пробормотал, что подождёт в соседней галерее, и, выходя, украдкой бросил на нас взгляд, подтвердивший мои подозрения. О сире Гильяме в столице ходили разные сплетни, от которых я, не любя сплетни вообще, а подобные - в особенности, брезгливо отмахивался. Ладно, это его дело. Тело каждого из нас - его личное дело, вот и всё.
- Что ты... - начал Этьен; ему явно хотелось вырвать руку, но в то же время он был заворожён моим прикосновением и не мог заставить себя осадить меня, как я, по его мнению, заслуживал. Я вспомнил, как он избивал меня в последнюю нашу встречу, повторяя: "Сука, сука, сука". Мои пальцы сжались чуть крепче.
- Идём, - сказал я.
В галерее были широкие окна, выходящие на задний двор замка - тот самый, где я несколько дней назад принял кровь и рукопожатие одного из своих насильников. Вид из окна был не ахти, как и все виды в Журдане: это тюремная крепость, а не летний замок, поэтому большинство окон выходит на глухие крепостные стены, срезающие зубцами небо. Я подвёл Этьена к одному из таких окон.
- Смотри, - сказал я. - Что ты видишь?
Он хмуро посмотрел вперёд.
- О чём ты?
- Я уже сказал. Посмотри. Что ты видишь перед собой?
Он дёрнулся, словно собираясь обругать меня и потребовать, чтобы я перестал валять дурака. Но, видимо, моё прикосновение, моё
- Ну, Этьен, - мягко поторопил я.
- Вижу стену, - сказал он неохотно. - Ну, крышу амбара. Башню.
- Край башни, - поправил я.
- Край башни, - покорно согласился он.
- И всё?
- Ну... - Этьен растерянно всмотрелся в картину за окном. - Ещё облака...
Он был как мальчишка, которому старший брат устроил урок естествознания.
Мы молчали какое-то время. Потом, поняв, что больше он ничего не скажет, я проговорил:
- Хорошо. А теперь послушай, что вижу я.
