Он говорил правду, по крайней мере, отчасти это было правдой. Он него за пять ярдов несло вином, но его голос был твёрдым, а речь - внятной и осмысленной. Если у него и помутилось в голове, то не от вина. Я смотрел на него и чувствовал самое невероятное, самое нелепое чувство из всех, которые мог и должен был к нему ощущать.
Я чувствовал, что виноват перед ним.
- Когда я затеял всё это, оно казалось таким простым, - сказал Этьен, положив на столешницу локоть и вцепившись пальцами в угол стола. - Я думал, делов-то будет - сломать тебя пытками и заставить присягнуть Агилойе. Я не собирался калечить тебя, так, припугнуть. Почти всегда достаточно лишь припугнуть... Тогда-то, я думал, ты станешь покладистым и легко примешь меня. Предав своего императора, тебе будет много легче отступиться и от всех остальных своих принципов, - он жёстко усмехнулся уголком рта. - Я же знаю тебя, Леон. Важнее чести и долга для тебя нет ничего. Даже жена и сын для тебя значат меньше, чем твоя чёртова гордость.
Я смотрел на него, словно заворожённый. Он сидел напротив меня с мушкетом на коленях, растрёпанный, пьяный, вконец обезумевший, и спокойно и холодно говорил мне всё то, чего я никогда не посмел бы сказать себе сам. В кои-то веки он говорил правду. И она была тем ужаснее, что я больше не смел её отрицать.
Всего лишь чёртова гордость. Именно так.
- И так бы и было, - продолжал Этьен, - если бы я смог довести дело до конца. Пара ночей в руках палача - и тебя можно было брать тёпленьким. Но я не смог. Я услышал, как ты кричишь и... - его рука соскользнула с затылка на лицо, и он крепко прижал ладонь к глазам, как будто это воспоминание и теперь причиняло ему нестерпимую боль. - Я не мог на это смотреть. Не мог. К тому же ты был так стоек. Другие на твоём месте уже вовсю молили о милосердии... а ты... я сказал тебе, что это может прекратиться в любой момент, а ты ответил: не может... Тогда-то я понял, насколько тебя недооценил. Ты мне всегда казался мягким... как глина. - Он поднял руку и стиснул кулак, показывая мне, что хотел сделать со мной. - Что тебя можно вот так взять и смять, а потом вылепить из остатка, что мне вздумается... вылепить другого Леона, который будет меня любить. - Он опять засмеялся безумным смехом. - Но любить меня ты был расположен не больше, чем присягать Агилойе. Тогда-то я подумал, что это взаимосвязанные вещи, что, добившись одного, я добьюсь и другого. И ты был рядом, весь мой... я не смог устоять. Я сказал Агилойе, что захватил тебя и обрабатываю, как это обычно делается. Попросил дать мне немного времени...
- Так это всё-таки был его приказ. С самого начала?..
- Его. Но и во мне он подозревал личный интерес, потому и поручил это дело именно мне. Он знал, что я буду стараться как следует. Но потом, когда мы стали... близки, я понял, что не смогу отдать тебя Агилойе. Он торопил меня, недоумевал, почему я вожусь с тобой так долго. А ты всё ещё упрямился, и в конце концов я сказал ему, что ты умер во время пыток. Я не хотел, чтобы он нам мешал.
- Зачем ты солгал мне, что он обо мне ничего не знает?
- А ты всё ещё не понял? - скривился Этьен. - Я хотел окончательно порвать твою связь с миром. Чтобы ты думал, будто никому на свете не нужен, кроме меня. Я думал, от отчаяния ты меня наконец полюбишь.
- Этьен... - я чуть было не рассмеялся, устало, но всё равно это звучало бы как насмешка - и вовремя сдержал себя, поймав пылающий взгляд Этьена. - От отчаяния не любят. От отчаяния ненавидят.
- Ты меня ненавидишь? - спросил он капризно и жалобно, как ребёнок, которого обожаемая мать назвала гадким. Я с трудом покачал головой.
- Не знаю. Наверное, нет. Мне тебя просто жаль. Ты так изолгался, так запутался в собственной лжи, что теперь и всех других подозреваешь в притворстве. А я... если я кому и лгал, Этьен, то только себе, когда отрицал, что меня влечёт к тебе. Но физическое влечение - это ещё не всё. Это всего лишь тело.
Он молча выслушал, и я видел, как дрожат его губы. Сейчас мне действительно было жалко его, и каким-то непостижимым образом я его понимал. Он всегда был грубым и диковатым, слишком порывистым и резким, мой друг Этьен Эрдайра. Может, он бы и рад по-другому, да не умеет.
- Знаешь, - проворил он, - одно время я всерьёз думал о том, чтобы захватить твою жену, привезти сюда и отдать пытошникам. Тогда, думаю, ты был бы более сговорчив.
Кровь отлила у меня от лица. По правде, я и сам думал об этом - и в ужасе гнал эту мысль, боясь, что Этьен как-то угадает её и воплотит в жизнь.
- Если бы ты это сделал, Этьен, я бы никогда, никогда тебя не простил.
- Я знаю, - сказал он и криво улыбнулся. - Я ведь тебя знаю, как ты не поймёшь? Потому, - добавил он со вздохом, - я и не мог это сделать.
