- Я вас просвещу. Аугусто сдал мне столицу, которую сам же довёл до массовых беспорядков. Каюсь, я спровоцировал его, вовремя подослав к нему провокатора, но, честно говоря, масштаб репрессий против кадаров удивил даже меня. Теперь всё немного успокоилось, однако Аугусто продолжает упрямиться. Это вам в нём нравится, верно? - вдруг спросил он. - Его упрямство.
Я не нашелся, что ответить. Может, и так... по правде, я мало думал об этом.
- Я знаю, что вы патриот, - продолжал Агилойя. - Причём патриот старой закалки, грезящий былым величием Вальены. Увы, мой друг, вы ещё слишком молоды. Зрелость неромантична, и реальность - тоже. Когда-то Риверте собрал из осколков могучую державу, но то были другие времена. Нынче казна пуста, церковь слабеет день ото дня, в народе всё больше вольнодумства, а войну выигрывают не тактики, а те, у кого есть деньги на покупку пороха. Мы больше не в силах поддерживать покорность в других страхом и силой. Только сотрудничеством - и взаимовыгодным, потому что теперь наши враги точно так же владеют пушками, как мы сами, и столкновение приведёт не к победе сильнейшего, а к всеобщему разрушению и хаосу. Я мог бы взять Журдан ещё на прошлой неделе, стоило мне пальнуть по нему пару раз. - Он похлопал ладонью по каменной стене. - Да только жаль было стен. Этой крепости восемьсот лет. Здесь отбывали заключение Леверналь, Гонкар, Деппьез и даже сам Риверте, когда в очередной раз поцапался с королём Рикардо. Как знать, может, лет через двести люди будут ходить сюда как на прогулку, просто чтобы посмотреть на эти стены. Вы скажете, - продолжал он решительно, не давая мне возразить, - что это слишком мрачная память. Но она такая же часть величия Вальены, как и Сиана с её фонтанами, соборами и садами. Лгать потомкам - бессмысленное занятие, сир Сильване, они всё равно дознаются правду и сочтут нас трусами за то, что мы пытались её утаить.
Что мне было на это сказать? Этот человек видел битв, советов, предательств и возвышений вдесятеро, в сто раз больше, чем мог бы увидеть я, даже используя свой "боевой взор". Он понимал, о чём говорит, и хотя я был не согласен с ним в основном, кое в чём спорить не мог. Лгать о прошлом, замалчивая его тёмную сторону, так же бессмысленно, как пытаться запереть в ящике солнечный свет.
- Зачем вы мне всё это говорите, монсир? - спросил я после недолгой тишины.
- Я думал, это очевидно. Вы мне нужны. Через неделю Аугусто даёт мне последний бой под Кондалиссо. У него осталось немало сторонников, и сполна уверенным в исходе этого сражения я быть не могу. Больше скажу: если бы вы были с ним, я бы поставил скорее на него, чем на себя.
- Ваша милость, - улыбнулся я, - вы думаете, что сможете меня заставить?
- Нет. Конечно же, нет. Один из самых умелых палачей Вальены полгода ломал вас, однако так и не добился того, что хотел. Я вовсе не столь самоуверен, чтобы ожидать для себя успеха там, где он проиграл.
Я в потрясении посмотрел на него. Неужели он знает обо всём?.. А впрочем - разумеется, знает. Идара наверняка пересказал ему все подробности. Кровь прилила к моим щекам. Если он вздумает меня шантажировать...
- Монсир, боюсь, я вынужден...
- Погодите, - перебил он. - Прежде чем отказываться, подумайте вот о чём. Я не могу вас принудить, но и освободить не смогу до тех пор, пока сражение не состоится. Однако даже если Аугусто победит, ваш статус при нём сильно изменится. Вы полгода пробыли в плену у человека, который служил мне, и вернулись живым. Как бы вы ни доказывали Аугусто свою лояльность, он со своей извечной подозрительностью отныне будет видеть в вас двойного агента. Прежнего доверия к вам уже никогда не будет. Кстати, вы знаете, что он сватает вашу вдову... простите, вашу жену за герцога Хиллэсского? Так он надеется связать Хиллэс с Вальеной и заручиться его поддержкой на какое-то время. Ваша супруга далеко не в восторге от такой перспективы, тем более что она всё ещё носит по вам траур. Но Аугусто не волнуют её чувства - и ваша светлая память, простите меня ещё раз. Он уже вас предал, и, как бы странно это ни звучало, не простит вам этого, когда вы к нему вернётесь. Люди обычно сильнее всего ненавидят нас за то зло, которые они сами же нам причинили.
Я вновь вспомнил сапог Этьена, вминающийся мне в рёбра, и монотонное: "Сука, сука, сука". Проклятье, как бы ни хотел я возразить графу Агилойе - но было попросту нечего.
- Кроме всего прочего, вы кадар. Насколько я знаю, вы нерелигиозны, но это не важно: если Аугусто вернётся к власти, ему придётся проводить и дальше политику притеснения кадаров, которую он начал в угоду церкви. Словом, с какой стороны ни подойди, он не сможет ответить вам достойной наградой за вашу феноменальную стойкость и преданность. Напротив, именно за эту стойкость он вас покарает. Слабые не любят сильных.
- Вы мне льстите, сударь, - перебил я. - Льстите грубо и довольно неумело, пользуясь своим положением.
