Перед Великим распадом полностью

– Интеллигенции трудно найти свою нишу. Она всегда была мало религиозна, а ее увлечение мистикой говорит об отсутствии культуры. Народ умнее, чем кажется, потому фашизм не пройдет. Слишком через многое прошли. Настоящие солдаты – окопники – никогда не были консерваторами. Они еще тогда поняли сталинскую жестокость, что такое коммунизм. Уничтожив интеллигенцию, мы остались без благородных и порядочных людей. Породили культ должности, власти, без нее – не человек. Вот все и рвутся к власти. Ложь всех революций в истории: они уничтожают только современных носителей зла – само же зло берут себе в наследство, еще более увеличенным.

Я вспомнил слова Булата Окуджавы, который однажды посетил наш Центр дискуссий. Фронтовики, с которыми он был вместе на войне, превратились в мрачную консервативную силу. Да, воевали, противостояли нацизму. Но не секрет, что их использовали как рабов. Мы увидели, что не совершенны, примитивны, ничего не умеем. Значит, еще вылечимся.

Да, как все повернулось! Ностальгия по себе прежним, по своему, якобы, совершенству.

***

На «круглом столе» нашего Центра дискуссий мы с моими соратниками с удивлением внимали спорам о судьбе культуры.

Представительный доктор филологии из Института гуманитарных исследований, вскидывая голову с разделенной надвое шевелюрой, несообразно осанистому виду взвизгнул фальцетом:

– Трагична судьба культуры! Ненастоящее образование, искусство, наука, – все стало полукультурой. Пропаганда насилия, рок-музыка, порнография. Пляс со скелетом – издевка над тайной смерти. «Развращение народа до себя» (Достоевский). Настоящая культура дорого стоит, и отдачи сразу не дает. Даешь подлинную интеллигенцию! Предлагаю общественному Движению «За новый мир» программу «Возрождение культуры».

Мне казалось, что этот доктор смотрит из своего непрочного положения директора НИИ, и страшится зыбкого нового. Я тоже из тех, кто завороженно смотрит в рот говорящему, отключив анализ. И тоже вижу все эти «полу-» чем-то чужим. Плохо понимаю новое искусство, поэтому вижу в нем кривляние, а не боль и поиски иного выхода. Оттого и рок-музыка кажется масскультурой.

Литературный критик, носатая и с усиками, тоже была в тревоге:

– Кончается великий роман художника и власти. И прогрессивные художники, жертвовавшие собой «ради истины». Вместе с освобождением слова и образа пала последняя преграда, отделяющая их от рыночной ситуации. Миновало «единство культуры внутри храмовой ограды». Она должна быть свободной от религии и этики. Искусство перестало быть органоном небесных истин, стало органом смятенной человеческой души, которая через искусство достигает самосознания, берет на себя ответственность за поиски. Сейчас надо сохранить связь искусства с судьбой человека, самого мира. Найти дорогу к небу.

Да, я всегда думал, что все идеологическое советское искусство – узко, и надо прорываться над, в неиделогическую высоту, поверяя ее глобальной иронией.

Художник-диссидент с впалыми щеками и густой бородой до груди, участник известной «бульдозерной выставки», тихим голосом выдавал откровения, обдуманные в тиши сидения на Западе:

– Наш гротеск карнавала помогает почувствовать трагедию не только сегодняшнего мира, но и всего мира в его прошлом и будущем, во всех его измерениях, во всех меридианах. И на Западе так же попахивает катастрофой того же сорта –моральной, эстетической, экологической. Наступление техники обездушивает мир.

Меня обрадовал мужиковатый, с бородкой кинорежиссер, он упирал на стиль. Не найдя в мире мифологической завершенности и гармонии, герой обретает эстетическую – краски веселой осени дают то, что не в состоянии дать Париж и прошлое. На место мифа как организующего начала нашей жизни водворяется стиль, придающий ей гармоничнсть другого качества. Мы пытаемся отвязать сюжеты от реальности, а надо лечить, возвращать вещам излучение и тайну. Для этого нужна альтернативность сознания.

Я вспомнил свои мысли о стиле, как самовыражении, – вопле страдающей души, а не пресных споров о соборности и личности.

Подслеповатый поэт-абурдист с крестьянским лицом бросил:

– Жизнь нельзя просто выбросить – это жизнь, пусть и мусорная. Ее надо оформлять этически, а не с избыточной ненавистью или отстранением (я – яхонтовый, а вокруг кошмар). Гораздо интереснее, что ты не общечеловек, а тутошний, советский. Уникальная страна, уникальный опыт – и он-то всем интересен.

Это был укор мне. Я думал об этом, но – как вырваться в этическое, когда попросту злюсь на иждивенцев? Как сделать чужое мне, ужасное – эстетическим? То есть, не переживать ужасное, а оценивать его со стороны. К политикам, обычным людям я отношусь слишком лично. Может быть, надо вырваться в другое измерение. Есть люди по профессии занятые небесным, и занятые земным. Как распутать этот узел, в моем положении?

Самоуверенный уперто-насмешливый музыкальный критик, с легкой небритостью лица, нагло развалившись в кресле, заявил: