Бывшая лагерница, екатеринбургская историк-архивист, ядовито высмеивала сталинские фильмы («Падение Берлина и др.). Это фильмы голливудского типа: атмосфера социальной удачи (40-е – 50-е годы), должное поведение в должных обстоятельствах, идентификация с героями, в конце обязательная награда. Энергия социального оптимизма. Классические социальные сказки, лишенные тревоги, полные физических опасностей, утверждающие стабильность и ценность мира, возможность социальной удачи. Примитивность – закон жанра. То есть, общество было хоть и «зазеркальным», но оставалось человеческим, с набором социальных потребностей. Иную потребность стал обслуживать «Андрей Рублев».
Опасность киносказки не в ней самой, а в преуменьшении дистанции между ней и жизнью. Эти фильмы претендовали на уподоблении в жизни, стремились потеснить социальную жизнь, заставляя жить в сказочном пространстве, условном спектакле.
К концу 50-х настала иная эпоха соотношения знания и незнания, дозволенного и запретного, что привело к жесткому конфликту в мире ценностей, его неразрешимости. Не стало никакого социально одобренного пути к успеху. Советская «фабрика грез» заработала вхолостую. Успехи были лишь в изображении любовных сцен, то есть, в пространстве личности, а не в социуме.
Я молча восхищался изможденной старушкой с седыми остатками волос, падающими на лоб, стыдливо умалчивающей о своих страданиях лагерных лет. Но как быть с враньем? Примирением с дьяволом? Когда внушают мысль о нас как «перегное» для будущего человека. Это страшно. Человеческий дух лепят, как глину, но в нем все равно светит надежда, как бы ни лепили. Нужно ли мне смотреть на человека непримиримо, радикально?
Мужиковатый, с густыми бровями и бородкой кинорежиссер вмешался:
– Нам свобода не нужна, а – лишь бы заколачивать деньги. Кино – самое растленное из искусств. Партия переписала историю, а кино – ее внушило. Гении внушали! Уходить от обычного счастья – ради участия в эпохе. Готовность к растлению. Это сталинский мир создал миф. Время удивительной роскоши, счастливых лиц, залитой огнями Москвы. Да, нищета, разница в положении, но был, мол, и иной мир. А хватают и сажают – это не здесь. Хочу снять кино, как человек проходит через разные миры. Сталин дьявол, но про него не написали правды, как и про Павла Первого, историю которого писали убившие его.
– Из всех движений, – возбудился он, – выламывается свободная от всего культурная часть, в нетерпении стряхнуть все путы. На смену бесхребетному идеалисту-либералу приходит циник-бесхребетник. Либерализм сменяется нигилизмом.
Он говорил слишком серьезно, как будто был неспособен иронизировать:
– Распространилась эпидемия разоблачений, исповедей, кокетства с прошлым коллаборационизмом. Все, мол, сволочи, все бесы в тоталитарном мире. Люди любят свои грехи. Бесовщина забавна, почти мила. Какое там раскаяние – лишь бы покрасоваться на экране. Никто из идеологов еще не устыдился своей прежней роли растлителя. Никто не делает драмы из заблуждений своего ума, ложного пути. Ложь всех революций: они уничтожают только, якобы, современное зло. Само же зло, еще более увеличенным, берут себе в наследство.
Филолог и теоретик искусства, высокий, модно небритый, высказал вообще крамольную мысль:
– Культуру творит не народ, а интеллигенция. Взаимопонимание между искусством и народом – труднодоступно. Оно зашифровано, это, может быть, специфический путь интеллигенции к Богу. Бесполезно нести культуру в массы! Посвященных всегда мало, она элитарна. Почему человек должен платить за то, что ему непонятно, скучно? Люди готовы платить за массовую культуру. Зал чумеет не от сохранившегося плеча фигуры из фронтона Парфенона, а от рок-н-ролла и обнаженной груди. Не надо обличать масскультуру. Просто она обслуживает иную группу, большинство. Зрелище древнее искусства (соотносятся как мать и дочь). Культурная революция – чепуха. Кстати, наука – элемент культуры, и тоже очень трудно смотреть в ее магический кристалл. И она не нужна большинству, ему нужен миф. В масскультуре место науки занимает мифотворчество, астрология и проч. Она доказательств не признает. Раньше миф бы предзнанием, нынешний предпочитает сказку. Человек таков, и просветительство не поможет сложности культуры – в мучительном поиске резервных сил адаптации.
Философ-эмигрант с взлохмаченной редкой шевелюрой и пронзительным твердым взглядом на скорбном лице, подтвердил:
– Нужно то, что читает интеллигенция, культурная элита, ищущая в печатном слове то, чего нет на ТВ. Как передать на ТВ Монтеня, Чехова, Розанова? Газета должна быть дневником, journal человечества, а не заместителем подлинного знания.
Строгий писатель-фронтовик вздохнул:
