В газетах и на телевидении посыпались предостерегающие отклики. Новые экономисты чувствовали опасность в трудностях переходного периода. Есть ли угроза экономического коллапса? Появится ли монстр национализма? Не возникнет ли новая бюрократизация, коррупция? Сохранятся ли ценности, всегда почитавшиеся на Руси: совесть, благородство, мужество, достоинство, честность.
Молодой режиссер, снимающий фильмы за границей, мыслил столетиями. Мы по ментальности в XV веке, не успели набрать исторического опыта. Бизнес – что-то не духовное, грязное. В Штатах спрашивают: как я могу помочь вам заработать? И находит –
____
Я тоже не люблю психологию иждивенцев. Не хотят прогресса, отстали сознанием, не желают раскрывать свои способности, искать – это трудно для иждивенца. Нужен новый тип людей, самостоятельных и ответственных.
Но мне и моим соратникам самоуверенность режиссера не нравилась. В российском предпринимательстве, который он называет торгашеством, есть достоинство самостоятельно трудящегося человека, истинная свобода! Эти критики не верят в человека, в его способность выпрямиться в «торгашестве».
В Институте философии и истории участники собрались в смятении, что же теперь будет.
Вышел на трибуну член Региональной группы депутатов, драматург с кажущимся тяжелым от мрачной мудрости взглядом. Он с сомнением в голосе убеждал, наверно, себя:
– Люди поверили в капитализм. Начали искать место в жизни, зашевелились новые чувства, страхи, дохнуло надеждой. Караван двинулся – мимо начальства, политиков.
И перешел на философский тон. Действительность поворачивается каждый раз лишь одной стороной из бесчисленных – наиболее актуальной, а люди принимают ее за универсальную. Людям свойственен ряд изначально ложных уверенностей, откуда проистекают опасные учения (марксизм и др.), утопии. В мире царствует правдоподобие. У человека есть нестерпимая потребность ясности, поэтому – требует определиться немедленно, а значит упрощая. Сложная правда о причинах и виновниках никому не нужна. Существует потребность в успокаивающей информации. Человек хочет больше, чем может, обманывая свою природную сущность, и за это расплачивается. Это свобода не считаться с собой, самопроизвол.
Наш одутловатый диссидент Марк, сидя вместе с моими соратниками в переднем ряду, громко одобрил:
– Люди у нас перестают ждать что-то от государства. И это хорошо. Свобода нужна, а не правда. Если свобода будет – то и правды будет много. Если очень много, то она исчезает, остается своеволие. Правды, той, что искали – нет, и не нужна при свободе.
Ему возражали из зала:
– Что такое свобода? Свобода выбора? Разве мы выбираем, кого любить, во что верить, чем болеть? Любовь – деспотия. Свобода – негативна – предполагает отсутствие, пустоту.
Я заметил, что стал думать абстрактно, что осуждают идеологи, по-человечески, а не по-советски, как раньше. Нет коммунистов, тоталитаризма, это обрядные маски, под которыми скрываются добро и зло. Под маской коммуниста, почему-то ему необходимой, мог быть порядочный приспособившийся человек, и делать нормальное дело жизни. Или палач, упивающийся лежащим телом под его блестящим сапогом. Поэтому жизнь была такой же полноценной, несмотря на палачей, как и в прежних эпохах, ее невозможно зачеркнуть.
Наверно, это во мне остатки ренессансной веры в оптимистическое будущее.
Однако у участников преобладали тревожные мысли. С трибуны кинокритик, женщина с грустными глазами, говорила печально. Неустроенность и неустойчивость, летучесть настроений "Вишневого сада" Чехова, теряющего "родной дом" – это символ переломной эпохи, теряющей родное. И в то же время символ всей нашей эйфории, никчемности, иждивенчества. Чехова продали, как невосполняемые ресурсы. И бессвестный лакей Яша смеется со стороны – он будет хозяином. И Лопахин, как любимую куклу, желанную вещь, обнимает Раневскую. Чеховский взгляд со стороны – не Яшин. Мы и не знаем уже зрителя. Прошло, когда играли на зрителя, знали своего.
Уже знакомый упрямый писатель Сальный с вдохновенно спутанными волосами, увлеченный русским языческим фольклором, словно не слыша предыдущих ораторов, неприятно хакал:
– Все, что произошло у нас и в Восточной Европе – бархатные революции, это запоздалый повтор пражской весны. И тот же сценарий – Комитет спасения. В Карабахе идет иррациональный процесс, его нельзя остановить. А Ельцин поехал туда – примирять стороны. В Афганистане сдаются наши позиции. Там создается мусульманский щит, который повлияет на все мусульманство. Нашим «афганцам» внушили комплекс неполноценности.
Из зала кто-то крикнул:
– Вся вот эта либеральная мразь – это всего лишь часть людей, которые активно сдавали Советский союз! Остальные до сих пор в тени.
Диссидент Марк, сидя рядом со мной, осунувшийся от мрачности, ворчал:
