– Не прошли еще нижнюю точку в процессе обострения проблем. Правительство до конца не осознало: нужны более радикальные меры. А сейчас приватизация – бандитский подход к экономике, разграбление страны. Все увидится уже весной. Прогноз мой пессимистический. Тоговля кончилась. Потребрынок рассосался. Оздоровления рынка не будет. Реформ в экономике уже нет.
Гайдаровец вытер лоб ладонью и успокоенно продолжал:
– Без координации реформ в России и других регионах ничего не удавалось. И мы начали старт одинаковый для всех: с либерализации цен. Но чтобы это заработало, нужно, чтобы деньги приобрели реальную покупательную силу. Тут полно опасностей – гиперинфляции, потери эффективности денег. Да еще с нашей верой в распределительство, во взятки. В январе-марте силы правительства были брошены на это. Сейчас свобода маневра правительства сократилась, но оно успело сцепить шестерни рыночного механизма.
– Как же так? – прервал самоуверенный голос старого партийца. – Это же измена! Ввели страну в хаос, сделали голодными миллионы.
– Нас обвинениями не удивишь, – отрезал представитель Правительства. – Мы стали аскетами, шкуры у нас одубели. Иначе никаких реформ не провернешь.
И продолжил пояснять:
– Реакция нашего стереотипного внерыночного механизма замедлилась. Были порой аномальные ценовые скачки, страшная инфляция затрат. Предприятия поддерживали высокие темпы роста цен, были экспансии взаимных кредитов. Но в целом экономика отреагировала адекватно: падали темпы роста цен, сузился круг распределяемых ресурсов. Проблема реализации продукции становится доминирующей. Идет становление опутанного старым денежного хозяйствования. Теперь требуют только денег.
Ненавистный голос из зала:
– А почему развалили большие предприятия, оборонку – основные достижения социализма?
– Чтобы затормозить инфляцию, укрепить рубль, приходилось свертывать военные заказы, централизовать капвложения. Действуют спросовые ограничения продукции. Предприятия оборонной и другой промышленности во многом оказались не нужны. Начались проблемы со сбытом, запасами в торговле и промышленности. Свертывание производств и проблемы занятости. Сказывалась и неуверенность в сохранении производства, надежности рабочего места.
Его не слушали, шумели. Сидя рядом со мной, мой приятель член ЦК ВЛКСМ Матюнин осторожно спросил:
– Как же так? Вы же ничем серьезным в своей жизни не руководили! Выходцы из журнала «Коммунист»! Даже советскую экономику знаете понаслышке, не то, что западную.
В зале кричали:
– Это из-за вашей некомпетентности!
– Шокотерапевт, его команда – правительство младших научных сотрудников. Мальчики в розовых штанишках!
Оратор уверенно перебивал:
– Заработавший рубль резко повысил степень управляемости экономики. Локальные проблемы оказываются решаемыми: чтобы завести в Москву овощи – лишь выдели деньги, и без всяких накачек начальства.
И только кооперативщики и начинающие предприниматели – «новая буржуазия» аплодировали оратору.
А у того крепчал голос. Набор новых инструментов позволил постепенно вести осмысленную экономическую политику. Самое сложное – контроль за денежным обращением. Урепление рубля пробило кордоны в республиках. Центробежные силы стали сменяться центростремительными. Постепенно преодолевался кризис легитимности. Заработал рынок, приватизация двинулась! Старая система, не ориентированная на человека, ломала экономику попытками расширенного воспроизводства. Теперь можно сформировать конкурентоспособность производства, преодолеть отсталость. Но силы инерции зовут на путь вливаний в воспроизводство неэффективности, в самоизоляцию. Традиционная властная элита уже потянулась к штурвалу, когда устойчивость стала наступать.
– Распад СССР – это грандиозный дележ! – захлебнулся гневом знакомый писатель, Сальный. – Власти, собственности, границ, территории!
Опять начался шум. Гайдаровец закончил:
– Это мифы о правительстве – как секте пуритан от либерализма, пляшущих под дудку западных хозяев. Человек медленно становится хозяином своей судьбы! Конечно, найдутся те, кто объявит нас преступниками, даже в будущем. Да еще попытаются расстрелять. Но процесс уже пошел.
– И расстреляем! – кричал Сальный.
Я ощутил холодок внутри, как будто это меня за тяжкие упущения поставят к стенке.
Представитель Правительства сел в президиуме, съежился в ожидании привычных оскорблений.
Я был поражен, не знакомым рассказом гайдаровца, а им самим. Насколько больше их ответственность, чем моя! Как это страшно – ступить не туда, насколько больше надо знать и чувствовать, когда каждый неверный шаг отдается на жизни народа. И какой вой вызывает каждый их шаг, который изрыгает всякая ненавистная глотка!
Я же сужусь с несколькими уволенными лентяями. Сталкиваюсь с недоброжелателями из Совета, не знающими, как трудно держать на плаву наш корабль.
На реформатора посыпались оскорбления со всех сторон.
Выскочил из кресла, как из себя, мой враг Черкинский, коренастый доктор химических наук, желавший сместить мою команду.
